Бабы — эпизод 5 из 5

Поздно вечером, когда уже спали и Дюдя, и старуха, и соседний сторож, Софья вышла за ворота и села на лавочку. Ей было душно, и от слез разболелась голова. Улица была широкая и длинная; направо версты две, налево столько же, и конца ей не видно. Луна уже ушла от двора и стояла за церковью. Одна сторона улицы была залита лунным светом, а другая чернела от теней; длинные тени тополей и скворешен тянулись через всю улицу, а тень от церкви, черная и страшная, легла широко и захватила ворота Дюди и половину дома. Было безлюдно и тихо. С конца улицы изредка доносилась едва слышная музыка; должно быть, это Алёшка играл на своей гармонике. В тени около церковной ограды кто-то ходил, и нельзя было разобрать, человек это или корова, или, быть может, никого не было, и только большая птица шуршала в деревьях. Но вот из тени вышла одна фигура, остановилась и сказала что-то мужским голосом, потом скрылась в переулке около церкви. Немного погодя, саженях в двух от ворот, показалась еще фигура; она шла от церкви прямо к воротам и, увидев на лавочке Софью, остановилась. Варвара, ты, что ли? спросила Софья. А хоть бы и я. Это была Варвара. Она минуту постояла, потом подошла к лавочке и села. Ты где ходила? спросила Софья. Варвара ничего не ответила. Не нагуляла бы ты себе, молодайка, какого горя, сказала Софья. Слыхала, как Машеньку и ногами, и вожжами? Тебе бы, гляди, того не было. А пускай. Варвара засмеялась в платок и сказала шёпотом: С поповичем сейчас гуляла. Болтаешь. Ей-богу. Грех! шепнула Софья. А пускай... Чего жалеть? Грех, так грех, а лучше пускай гром убьет, чем такая жизнь. Я молодая, здоровая, а муж у меня горбатый, постылый, крутой, хуже Дюди проклятого. В девках жила, куска не доедала, босая ходила и ушла от тех злыдней, польстилась на Алёшкино богатство и попала в неволю, как рыба в вершу, и легче мне было бы с гадюкой спать, чем с этим Алёшкой паршивым. А твоя жизнь? Не глядели б мои глаза. Твой Федор прогнал тебя с завода к отцу, а сам себе другую завел; мальчишку у тебя отняли и в неволю отдали. Работаешь ты, словно лошадь, и доброго слова не слышишь. Лучше весь свой век в девках маяться, лучше с поповичей полтинники брать, милостыню собирать, лучше в колодезь головой... Грех! опять шепнула Софья. А пускай. Где-то за церковью опять запели печальную песню те же самые три голоса: два тенора и бас. И опять нельзя было разобрать слов. Полунощники... засмеялась Варвара. И она стала рассказывать шёпотом, как она по ночам гуляет с поповичем, и что он ей говорит, и какие у него товарищи, и как она с проезжими чиновниками и купцами гуляла. От печальной песни потянуло свободной жизнью, Софья стала смеяться, ей было и грешно, и страшно, и сладко слушать, и завидовала она, и жалко ей было, что она сама не грешила, когда была молода и красива... На погосте в старой церкви ударили полночь. Пора спать, сказала Софья, вставая, а то как бы Дюдя не хватился. Обе тихо пошли во двор. Я ушла и не слыхала, что он после про Машеньку рассказывал, сказала Варвара, постилая под окном. Померла, говорит, в остроге. Мужа отравила. Варвара легла рядом с Софьей, подумала и сказала тихо: Я бы своего Алёшку извела и не пожалела. Болтаешь, бог с тобой. Когда Софья засыпала, Варвара прижалась к ней и шепнула на ухо: Давай Дюдю и Алёшку изведем! Софья вздрогнула и ничего не сказала, потом открыла глаза и долго, не мигая, глядела на небо. Люди узнают, сказала она. Не узнают. Дюдя уже старый, ему помирать пора, а Алёшка, скажут, от пьянства издох. Страшно... Бог убьет. А пускай... Обе не спали и молча думали. Холодно, сказала Софья, начиная дрожать всем телом. Должно, утро скоро... Ты спишь? Нет... Ты меня не слушай, голубка, зашептала Варвара. Злоблюсь на них, проклятых, и сама не знаю, что говорю. Спи, а то уж заря занимается... Спи... Обе замолчали, успокоились и скоро уснули. Раньше всех проснулась старуха. Она разбудила Софью, и обе пошли под навес доить коров. Пришел горбатенький Алёшка, совершенно пьяный, без гармоники; грудь и колени у него были в пыли и соломе должно быть, падал дорогой. Покачиваясь, он пошел под навес и, не раздеваясь, повалился в сани и тотчас же захрапел. Когда от восходившего солнца ярким пламенем загорелись кресты на церкви, потом окна, и через двор по росистой траве потянулись тени от деревьев и колодезного журавля, Матвей Саввич вскочил и засуетился . Кузька, вставай! закричал он. Запрягать пора! Живо! Началась утренняя суматоха. Молодая жидовка, в коричневом платье с оборками, привела во двор лошадь на водопой. Заскрипел жалобно колодезный журавль, застучало ведро... Кузька сонный, вялый, покрытый росой, сидел на повозке, лениво надевал сюртучок и слушал, как в колодезе из ведра плескалась вода, и пожимался от холода. Тётка, крикнул Матвей Саввич Софье, тюкни моему парню, чтобы запрягать шел! И Дюдя в это время кричал из окошка: Софья, возьми с жидовки за водопой копейку! Повадились, пархатые. На улице взад и вперед бегали овцы и блеяли; бабы кричали на пастуха, а он играл на свирели, хлопал бичом или отвечал им тяжелым, сиплым басом. Во двор забежали три овцы и, не находя ворот, тыкались у забора. От шума проснулась Варвара, забрала в охапку постель и пошла к дому. Ты бы хоть овец выгнала! крикнула ей старуха. Барыня! Вот еще! Стану я на вас, иродов, работать, проворчала Варвара, уходя в дом. Подмазали повозку и запрягли лошадей. Из дома вышел Дюдя со счетами в руках, сел на крылечке и стал считать, сколько приходится с проезжего за ночлег, за овёс и водопой. Дорого, дедушка, за овёс кладешь, сказал Матвей Саввич. Коли дорого, не бери. Мы, купец, не неволим. Когда проезжие пошли к повозке, чтобы садиться и ехать, их на минутку задержало одно обстоятельство. У Кузьки пропала шапка. Куда же ты, свиненок, ее девал? крикнул сердито Матвей Саввич. Где она? У Кузьки от ужаса перекосило лицо, он заметался около повозки и, не найдя тут, побежал к воротам, потом под навес. Ему помогали искать старуха и Софья. Я тебе уши оборву! крикнул Матвей Саввич. Поганец этакий! Шапка нашлась на дне повозки. Кузька рукавом стряхнул с нее сено, надел и робко, всё еще с выражением ужаса на лице, точно боясь, чтобы его не ударили сзади, полез в повозку. Матвей Саввич перекрестился, парень дернул за вожжи, и повозка, тронувшись с места, покатила со двора.