Драма — эпизод 2 из 2

Павел Васильевич взглянул на простенок, где висел портрет его жены, и вспомнил, что жена приказала ему купить и привезти на дачу пять аршин тесьмы, фунт сыру и зубного порошку. Как бы мне не потерять образчик тесьмы, думал он. Куда я его сунул? Кажется, в синем пиджаке... А подлые мухи успели-таки засыпать многоточиями женин портрет. Надо будет приказать Ольге помыть стекло... Читает XII явление, значит, скоро конец первого действия. Неужели в такую жару, да еще при такой корпуленции, как у этой туши, возможно вдохновение? Чем драмы писать, ела бы лучше холодную окрошку да спала бы в погребе... Вы не находите, что этот монолог несколько длинен? спросила вдруг Мурашкина, поднимая глаза. Павел Васильевич не слышал монолога. Он сконфузился и сказал таким виноватым тоном, как будто не барыня, а он сам написал этот монолог: Нет, нет, нисколько... Очень мило... Мурашкина просияла от счастья и продолжала читать: Анна. Вас заел анализ. Вы слишком рано перестали жить сердцем и доверились уму. Валентин. Что такое сердце? Это понятие анатомическое. Как условный термин того, что называется чувствами, я не признаю его. Анна (смутившись). А любовь? Неужели и она есть продукт ассоциации идей? Скажите откровенно: вы любили когда-нибудь? Валентин (с горечью). Не будем трогать старых, еще не заживших ран (пауза). О чем вы задумались? Анна. Мне кажется, что вы несчастливы. Во время XVI явления Павел Васильевич зевнул и нечаянно издал зубами звук, какой издают собаки, когда ловят мух. Он испугался этого неприличного звука и, чтобы замаскировать его, придал своему лицу выражение умилительного внимания. XVII явление... Когда же конец? думал он. О, боже мой! Если эта мука продолжится еще десять минут, то я крикну караул... Невыносимо! Но вот наконец барыня стала читать быстрее и громче, возвысила голос и прочла: Занавес. Павел Васильевич легко вздохнул и собрался подняться, но тотчас же Мурашкина перевернула страницу и продолжала читать: Действие второе. Сцена представляет сельскую улицу. Направо школа, налево больница. На ступенях последней сидят поселяне и поселянки. Виноват... перебил Павел Васильевич. Сколько всех действий? Пять, ответила Мурашкина и тотчас же, словно боясь, чтобы слушатель не ушел, быстро продолжала: Из окна школы глядит Валентин. Видно, как в глубине сцены поселяне носят свои пожитки в кабак. Как приговоренный к казни и уверенный в невозможности помилования, Павел Васильевич уж не ждал конца, ни на что не надеялся, а только старался, чтобы его глаза не слипались и чтобы с лица не сходило выражение внимания... Будущее, когда барыня кончит драму и уйдет, казалось ему таким отдаленным, что он и не думал о нем. Тру-ту-ту-ту... звучал в его ушах голос Мурашкиной. Тру-ту-ту... Жжжж... Забыл я соды принять, думал он. О чем, бишь, я? Да, о соде... У меня, по всей вероятности, катар желудка... Удивительно: Смирновский целый день глушит водку, и у него до сих пор нет катара... На окно какая-то птичка села... Воробей... Павел Васильевич сделал усилие, чтобы разомкнуть напряженные, слипающиеся веки, зевнул, не раскрывая рта, и поглядел на Мурашкину. Та затуманилась, закачалась в его глазах, стала трехголовой и уперлась головой в потолок... Валентин. Нет, позвольте мне уехать... Анна (испуганно). Зачем? Валентин (в сторону). Она побледнела! (Ей). Не заставляйте меня объяснять причин. Скорее я умру, но вы не узнаете этих причин. Анна (после паузы). Вы не можете уехать... Мурашкина стала пухнуть, распухла в громадину и слилась с серым воздухом кабинета; виден был только один ее двигающийся рот; потом она вдруг стала маленькой, как бутылка, закачалась и вместе со столом ушла в глубину комнаты... Валентин (держа Анну в объятиях). Ты воскресила меня, указала цель жизни! Ты обновила меня, как весенний дождь обновляет пробужденную землю! Но... поздно, поздно! Грудь мою точит неизлечимый недуг... Павел Васильевич вздрогнул и уставился посоловелыми, мутными глазами на Мурашкину; минуту глядел он неподвижно, как будто ничего не понимая... Явление XI. Те же, барон и становой с понятыми... Валентин. Берите меня! Анна. Я его! Берите и меня! Да, берите и меня! Я люблю его, люблю больше жизни! Барон. Анна Сергеевна, вы забываете, что губите этим своего отца... Мурашкина опять стала пухнуть... Дико осматриваясь, Павел Васильевич приподнялся, вскрикнул грудным, неестественным голосом, схватил со стола тяжелое пресс-папье и, не помня себя, со всего размаха ударил им по голове Мурашкиной... Вяжите меня, я убил ее! сказал он через минуту вбежавшей прислуге. Присяжные оправдали его. извините за выражение (франц.).