Хан и его сын — эпизод 1 из 2

"Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла..." Голос слепого нищего был слаб и дрожал, а каменное лицо его не отражало в своих морщинах ничего, кроме покоя; заученные слова лились одно за другим, и пред слушателями вставала картина прошлых, богатых силой чувства, дней. "Хан был стар, -- говорил слепой, -- но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, потому что в нём было ещё довольно силы и огня и ласки его нежили и жгли, а женщины всегда будут любить того, кто умеет сильно ласкать, хотя бы и был он сед, хотя бы и в морщинах было лицо его -- в силе красота, а не в нежной коже и румянце щёк. Хана все любили, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей и всегда ласкал её охотнее, чем других женщин гарема, где было триста жён из разных земель, и все они красивы, как весенние цветы, и всем им жилось хорошо. Много вкусных и сладких яств велел готовить для них хан и позволял им всегда, когда они захотят, танцевать, играть... Хорошо было ему это, и вот он, желая показать сыну силу любви своей, сказал ему при всех мурзах и беках, -- тут, на пиру, с чашей в руке, сказал: -- Добрый ты сын, Алгалла! Слава аллаху, и да будет прославлено имя пророка его! И все прославили имя пророка хором могучих голосов. Тогда хан сказал: -- Велик аллах! Ещё при жизни моей он воскресил мою юность в храбром сыне моём, и вот вижу я старыми глазами, что, когда скроется от них солнце -- и когда черви источат мне сердце, -- жив буду я в сыне моём! Велик аллах и Магомет, пророк его! Хороший сын у меня есть, тверда его рука и ясен ум... Что хочешь ты взять из рук отца твоего, Алгалла? Скажи, и я дам тебе всё по твоему желанию... И не замер ещё голос хана-старика, как поднялся Толайк Алгалла и сказал, сверкнув глазами, чёрными, как море ночью, и горящими, как очи горного орла: -- Дай мне русскую полонянку, повелитель-отец. Помолчал хан -- мало помолчал, столько времени, сколько надо, чтобы подавить дрожь в сердце, -- и, помолчав, твёрдо и громко сказал: -- Бери! Кончим пир, -- ты возьмёшь её. Вспыхнул удалой Алгалла, великой радостью сверкнули орлиные очи, встал он во весь рост и сказал отцу-хану: -- Знаю я, чт'о ты мне даришь, повелитель-отец! Знаю это я... Раб я твой -- твой сын. Возьми мою кровь по капле в час -- двадцатью смертями я умру за тебя! -- Не надо мне ничего! -- сказал хан, и поникла на грудь его седая голова, увенчанная славой долгих лет многих подвигов. Скоро они кончили пир, и оба молча, рядом друг другом пошли из дворца в гарем. Ночь была тёмная, ни звёзд, ни луны не было видно из-за туч, густым ковром покрывших небо. Долго шли во тьме отец и сын, и вот заговорил хан эль Асваб: -- Гаснет день ото дня жизнь моя -- и всё слабее бьётся моё старое сердце, всё меньше огня в груди. Светом и теплом моей жизни были знойные ласки казачки... Скажи мне, Толайк, скажи, неужели она так нужна тебе? Возьми сто, возьми всех моих жён за одну её!.. Молчал Толайк Алгалла, вздыхая. -- Сколько дней мне осталось? Мало дней у меня на земле... Последняя радость жизни моей -- эта русская девушка. Она знает меня, она любит меня, -- кто теперь, когда её не будет, полюбит меня, старика, -- кто? Ни одна из всех, ни одна, Алгалла!.. Молчал Алгалла... -- Как я буду жить, зная, что ты обнимаешь её, что тебя целует она? Перед женщиной нет ни отца, ни сына, Толайк! Перед женщиной все мы -- мужчины, мой сын... Больно будет мне доживать мои дни... Пусть бы все старые раны открылись на теле моём, Толайк, и точили бы кровь мою, пусть бы я лучше не пережил этой ночи, мой сын! Молчал его сын... Остановились они у двери гарема и, опустив на груди головы, стояли долго перед ней. Тьма была кругом, и облака бежали в небе, а ветер, потрясая деревья, точно пел, шумел деревьями... -- Давно я люблю её, отец... -- тихо сказал Алгалла. -- Знаю... И знаю, что она не любит тебя... -- сказал хан. -- Рвётся сердце моё, когда я думаю про неё. -- А моё старое сердце чем полно теперь? И снова замолчали. Вздохнул Алгалла. -- Мудрость не лекарство от боли сердца, -- сказал хан. -- Пожалеем друг друга, отец... Поднял голову хан и грустно поглядел на сына. -- Убьём её, -- сказал Толайк. -- Ты любишь себя больше, чем её и меня, -- подумав, тихо молвил хан. -- Ведь и ты тоже. И опять они помолчали. -- Да! И я тоже, -- грустно сказал хан. От горя он сделался ребёнком. -- Что же, -- убьём? -- Не могу я отдать её тебе, не могу, -- сказал хан. -- И я не могу больше терпеть -- вырви у меня сердце или дай мне её... Хан молчал. -- Бросим её в море с горы. -- Бросим её в море с горы, -- повторил хан слова сына, как эхо сынова голоса. -- Поцелуй меня, орёл! -- Собирайся... пойдёшь с нами, -- тихо сказал хан. Тут она увидала Алгаллу и слёзы на очах своего орла и -- умная она была -- поняла всё. -- Иду, -- сказала она. -- Иду. Ни тому, ни другому -- так решили? Так и должны решать сильные сердцем. Иду. И молча они, все трое, пошли к морю. Узкими тропинками шли, ветер шумел, гулко шумел... Нежная она была девушка, скоро устала, но и горда была -- не хотела сказать им этого. И, когда сын хана заметил, что она отстаёт от них, -- сказал он ей: -- Боишься? Она блеснула глазами на него и показала ему окровавленную ногу... -- Дай понесу тебя! -- сказал Алгалла, протягивая к ней руки. Но она обняла шею своего старого орла.