Ледоход — эпизод 2 из 8

Мне кажется, что он сбивает людей с работы своими россказнями, имея какую-то цель, но я не понимаю хочет ли он болтовней прикрыть свою лень, или дать людям отдых? Перед подрядчиком Осип держится льстиво, низкопоклонно, ломает дурака перед ним и каждую субботу умеет выклянчить у него на чаишко для артели. Вообще он человек артельный, но старики его не любят, считают шутом, бездельником и относятся к нему неуважительно, да и молодежь, любя слушать его болтовню, смотрит на него несерьезно, с недоверием, плохо скрытым и часто злым. Мордвин, парень грамотный, с которым я говорю иногда по душам, однажды, на мой вопрос что за человек Осип, сказал, усмехаясь: Не знай... пес его знает... так себе ничего... И, подумав, добавил: Михайло, который помер, резкий был мужик, умный, так он раз лаялся с им, с Осипом-то, да и говорит: Али, говорит, ты человек? Работник в тебе подох, а хозяин не родился, так, говорит, ты и будешь всю жизнь болтаться на углу, как забытый отвес на нитке... Вот это, поди-ка, верно про него... И еще подумав, мордвин беспокойно договорил: А так он ничего, добрый человек... У меня глупейшая позиция среди этих людей: пятнадцатилетний парень, я приставлен подрядчиком записывать расход материала, следить, чтобы плотники не воровали гвоздей, не таскали в кабак досок. Гвозди они воруют, нимало не стесняясь моим присутствием, и все усердно показывают мне, что я на работе среди них человек лишний, неприятный. И если кому-нибудь представляется случай незаметно задеть меня доскою или иным способом причинить мне маленькую обиду они это делают очень умело. Мне с ними неловко, стыдно; я хочу сказать им что-то, что помирило бы их со мною, но не нахожу нужных слов, и меня давит угрюмое чувство моей ненужности. Каждый раз, когда я записываю в книжку количество взятого материала, Осип не торопясь подходит и спрашивает: Нарисовал? Ну-кось, покажь... Смотрит на запись прищуря глаза и говорит неопределенно: Мелко пишешь... Он умеет читать только по печатному, пишет тоже печатными буквами церковного устава гражданская пропись непонятна ему. Это корытцем-то какое слово? Добро. Добро-о! Ишь петля какая... А что написано строкой этой? Досок вершковых, девятиаршинных, пять. Шесть. Пять. Как же пять? Вот, солдат перерезал одну... Это он напрасно, надобности не было... Как же не было? Он половинку в кабак снес... Спокойно глядя мне в лицо голубыми, как васильки, глазами, с веселой усмешечкою в них, он навивает на палец колечки бороды и неотразимо бесстыдно говорит: Рисуй шесть, право! Ты гляди, кукушкино яичко, мокро, холодно, работенка тяжелая надобно людям побаловать душеньку, винцом-то ее обогреть? Ты не строжись, бога строгостью не подкупишь... Говорит он долго, ласково, кудревато, слова сыплются на меня, точно опилки, я как бы внутренне слепну и молча показываю ему переправленную цифру. Ну, вот это верно! И чифра красивше, вон какой купчихой сидит, пузатенька, добренька... Я вижу, как победоносно он рассказывает плотникам о своем успехе, знаю, что они все презирают меня за уступчивость, мое пятнадцатилетнее сердце обиженно плачет, а в голове вертятся скучные, серые мысли: Все это странно и глупо. Почему он уверен, что я снова не переправлю б на 5 и не скажу подрядчику, что они пропили доску? Однажды они украли два фунта пятивершковых костылей и железные скобы. Слушай, предупредил я Осипа, я это запишу! Вали! согласился он, играя седыми бровями. Что, в сам-деле, за баловство? Вали, рисуй их, маминых детей... И закричал ребятам: Эй, шалыганы, костыли и скобы на штраф вам записаны!.. Солдат угрюмо спросил: Почто? Проштрафились, стало быть, спокойно пояснил Осип. Плотники заворчали, косо поглядывая на меня, а у меня не было уверенности, что я сделаю то, чем пригрозил, а если сделаю так это будет хорошо. Уйду от подрядчика, сказал я Осипу, ну вас всех к чертям! С вами вором станешь. Осип подумал, погладил бороду, сел рядом со мною плечом и сказал тихонько: Это правильно! Что? Надо уйти. Какой ты десятник, какой приказчик? В должностях этих надобно понимать, что есть имущество, собачий характер надобен тут, чтоб охранять хозяиново, как свою родную шкуру, мамино наследство... А ты для этого дела молод пес, ты не чувствуешь, чего имущество требует. Если бы сказать Василь Сергеичу, как ты нам мирволишь, он бы те в тую самую одну минуту по шее, вполне решительно!