Ледоход — эпизод 5 из 8

Безбородое, безусое лицо мордвина, темное и угловатое, как неочищенная картофелина, сердито сморщилось, он часто мигал и ворчал: Сиди тут... Ни хлеба, ни денег... У людей радость, а мы... Жадностям служим, как собаки все одно... Осип, не отводя глаз от реки и, видимо, думая о чем-то другом, говорит, словно сквозь сон: Тут вовсе не жадности, а надобности! Быки-ледорезы для чего? Охранять ото льда баржи и все такое. Лед глупый, он навалится на караван, и прощай имущество... А наплевать... наше оно, что ли? Толкуй с дураком... Чинили бы раньше... Солдат скорчил лицо в страшную гримасу и крикнул: Цыц, мордва народская! Встала, повторил Осип. М-да... На караване орали матросы, а с реки веяло холодом и злою, подстерегающей тишиной. Узор вешек, раскинутый по льду, изменился, и все казалось измененным, полным напряженного ожидания. Кто-то из молодых парней спросил, тихонько и робко: Дядя Осип как же? Чего? дремотно отозвался он. Так нам и сидеть тут? Боев, явно издеваясь, гнусаво заговорил: Отлучил господь вас, ёрников, от святого праздника своего, что-о? Солдат поддержал товарища вытянул руку с трубкой к реке и, посмеиваясь, бормотал: Охота в город? Идите! И лед пойдет. Авось утопнете, а то в полицию возьмут... на праздник-то хорошо!.. Это совсем верно, сказал Мокей. Солнце спряталось, река потемнела, а город стало видно ясней молодежь уставилась на него сердитыми и грустными глазами и замолчала, замерла. Мне было скучно и тяжко, как всегда бывает, когда видишь, что все вокруг тебя думают разно и нет единого желания, которое могло бы связать людей в целостную, упрямую силу. Хотелось уйти от них и шагать по льду одному. Осип, точно вдруг проснувшись, встал на ноги, снял шапку и, перекрестясь на город, сказал очень просто, спокойно и властно: Ну-кось, ребята, айда с богом... В город? воскликнул Сашок, вскакивая. Солдат, не двигаясь, уверенно заявил: Потонем! Тогда оставайся. И, оглянув всех, Осип крикнул: Ну, шевелись, живо! Все поднялись, сбились в кучу; Боев, поправляя инструменты в пещере, заныл: Сказано иди, стало быть надо идти! Кем приказано того и ответ... Осип словно помолодел, окреп: хитровато-ласковое выражение его розового лица слиняло, глаза потемнели, глядя строго, деловито; ленивая, развалистая походка тоже исчезла он шагал твердо, уверенно. Каждый бери по доске и держи ее поперек себя в случае не дай бог провалится кто, концы доски на лед лягут поддержка! И трещины переходить... Веревка есть? Народец, дай-кось мне ватерпас... Готовы? Ну я вперед, а за мной кто всех тяжеле? Ты, солдат! Потом Мокей, мордвин, Боев, Мишук, Сашок, Максимыч всех легче, он позади... Сымай шапки, молись богородице! Вот и солнышко-батюшко встречу нам... Дружно обнажились лохматые, седые и русые головы, солнце глянуло на них сквозь тонкое белое облачко и спряталось, точно не желая возбуждать надежд. Айда! сухо, новым голосом сказал Осип. С богом! Глядите на ноги мне. Не напирай в спину, держись друг ко другу не ближе сажня, а чем дале то и лучше! Пошел, детки! Сунув шапку за пазуху, держа в руке ватерпас, Осип, как-то осторожно и ласково шаркая ногами, сошел на лед и тотчас, за спиной у него, на берегу, раздался отчаянный крик: Ку-уда, бараны, ма-а... Шагай, не оглядывайсь! звонко командовал вожатый. Наза-ад, дьяво-олы... Айда, ребята, бога помня! В гости на праздник он нас не позовет... Свистел полицейский свисток, а солдат громко ворчал: Во-от, ерои, так вашу... Затеяли дело! Теперь депеша будет дана тому берегу в полицию... Коли не утопнем в часть, клопам нас... Я на себя ответ не беру... Бодрый голос Осипа вел людей за собою, точно на веревке: Гляди под ноги зорче!.. Шли наискось, против течения, и мне, заднему, хорошо видно было, как маленький аккуратный Осип, с белой, точно у зайца, головою, ловко скользит по льду, почти не поднимая ног. За ним, гуськом, как бы нанизанные на невидимую нить, тянутся, покачиваясь, шесть темных фигур, иногда рядом с ними явятся тени их, лягут под ноги им и стелются по льду. Головы опущены, точно люди идут с горы и боятся упасть, оступившись. Сзади кричат все гуще видимо, сбежался народ большою толпой, слов уже нельзя разобрать, слышен только неприятный гул. Это осторожное шествие становится для меня механической, скучной работой; я привык ходить быстро и теперь погружаюсь в то полусонное настроение, когда душа как бы пустеет, перестаешь думать о себе, уходишь от себя и в то же время все видишь особенно четко, слышишь особенно ясно. Под ногами синевато-серый, свинцовый лед, изъеденный водою, его рассеянный блеск ослепляет глаза. Кое-где лед лопнул, выгорбился, истерт движением в мелкие куски, лежит кучами, ноздреватый, как пемза, и острый, как битое стекло. Синие трещины, холодно улыбаясь, ловят ногу. Шлепают широкие подошвы, надоедно звучат голоса Боева и солдата, оба они как две дудочки в одних устах. Я ответа не беру... Конешно, и я... Одному дозволено распоряжаться, а другой, может, в тыщу раз умнее... Разве умом живут у нас? У нас глоткой живут все... Осип заткнул полы полушубка за пояс, его ноги, в серых штанах солдатского сукна, шагают легко и гибко, точно пружины. Идет он так, как будто перед ним все время вертится кто-то, видимый только ему, вертится и мешает идти прямо, кратчайшим путем, а Осип борется с ним, стараясь обойти его, ускользнуть, подается вправо и влево, иногда круто повертывает назад и так все время танцует, описывая по льду петли и полукружия. Голос его звучит немолчно, певуче, и очень приятно слышать, как хорошо сливается он со звоном колоколов...