Ледоход — эпизод 6 из 8

Уже подходили к середине четырехсотсаженной полосы льда, когда вверху реки зашуршало зловещим шорохом, в ту же минуту лед поплыл из-под ног у меня, я покачнулся, и, не устояв, припал на колено, удивленный. Но тотчас же, как только я взглянул вверх по реке, испуг схватил меня за горло, лишил голоса, потемнил зрение серая корка льда ожила, горбилась, на ровной поверхности вспухали острые углы, в воздухе растекался странный хруст точно кто-то тяжелою ногой шел по битому стеклу. С тихим свистом около меня струилась вода, трещало дерево, взвизгивая, как живое, орали люди, сбиваясь кучей, и в глухом жутком гуле, размешивая его, звенел голос Осипа: Разойдись... расходись держись порознь, божьи дети... Пошла матушка, пошла-а! Веселей, ребятки! Вот пошла-а... Он прыгал, словно на него осы напали, и, держа саженный ватерпас, как ружье, тыкал им вокруг себя, точно сражаясь с кем-то, а мимо него, вздрагивая, плыл город. Лед подо мною заскрежетал, мелко ломаясь, на ноги мне хлынула вода, я вскочил, слепо бросился к Осипу. Куда? замахнувшись ватерпасом, крикнул он. Стой, черт! Показалось, что это не Осип, лицо странно помолодело, все знакомое стерлось с него, голубые глаза стали серыми, он словно вырос на пол-аршина. Прямой, как новый гвоздь, плотно сжав ноги, вытягиваясь вверх, он кричал, широко открыв рот: Не крутись, не сбивайся кучей башки поразобью! И снова замахнулся на меня ватерпасом. Ты куда? Потонем, тихонько сказал я. Цыц! Молчи... Но, оглянув меня, он прибавил тише и мягче: Потонуть и дурак сумеет, а ты вот выберись... ты вылезь! И снова залился, закричал ободряющие слова, выгибая грудь, закинув голову. Лед потрескивал и хрустел, неспешно ломаясь, нас медленно сносило мимо города; какая-то силища проснулась в земле и растягивает берег; часть его ниже нас неподвижна, а та, что против, тихо отходит вверх по реке, и скоро земля разорвется. Это жуткое, медленное движение лишало чувства связи с землею: все уходило, щемя грудь тоской, ослабляя ноги. В небе тихо плыли красные облака, изломы льда, отражая их, тоже краснели, точно напрягаясь, чтобы достичь меня. Ожила вся огромная земля к весенним родам, потягивается, высоко вздымая лохматую влажную грудь, хрустят ее кости, и река, в мощном мясе земли, словно жила, полная густой, кипучей крови. Угнетало обидное ощущение своей малости и бессилия в этом уверенном, спокойном движении масс, а в душе, на обиде, растет, разгорается дерзкая человечья мечта: протянуть бы руку, властно положить ее на гору, на берег и сказать: Стой, пока я не дойду до тебя!.. Грустно вздыхает гулкая медь колоколов, но я помню, что через сутки, в ночь, они грянут весело, возвещая воскресение. Дожить бы до этого звона!.. ...Семь темных фигур качались в глазах, подпрыгивая на льду; они размахивали досками, точно гребли в воздухе, а впереди их вьюном вертится старичок, похожий на Николая-чудотворца, и немолчно звенит его властный голос: Не зева-ай!.. Река стала шероховатой, ее живой хребет вздрагивал и извивался под ногами, напоминая о ките из Конька-Горбунка, и все чаще из-под чешуи льда выплескивалось жидкое тело реки мутная, холодная вода, жадно облизывая ноги людей. Люди шли по узкой жердочке над глубоким оврагом. Тихий, зовущий плеск воды вызывал представление о бездонной глубине, о том, как бесконечно долго будет опускаться тело в эту холодную, тесную массу, как ослепнешь в ней и замрет сердце. Вспоминались утопленники, осклизлые черепа, вздутые лица со стеклянными, выпученными глазами, растопыренные пальцы вспухших рук, отмокшая на ладонях кожа, точно тряпка... Первым провалился под лед Мокей Будырин; он шел впереди мордвина, как всегда молчаливый, отсутствующий, шел спокойнее всех и вдруг точно его дернули за ноги исчез, на льду осталась только его голова и руки, вцепившиеся в доску. Помога-ай! завыл Осип. Не толпись все, один, двое помоги! А Мокей, отфыркиваясь, говорил мордвину и мне: Отойдите, парни... я сам... ничего... Выбрался на лед и, отряхаясь, сказал: Пострели те горой, эдак-то, гляди, и в сам-деле потопнешь... Теперь, щелкая зубами и облизывая большим языком мокрые усы, он особенно стал похож на большого, смирного пса. Мимолетно вспомнилось, как он, месяц тому назад, отсек себе топором напрочь сустав большого пальца левой руки поднял бледный обрубок с посиневшим ногтем и, разглядывая его темным взглядом непонятных глаз, виновато, тихонько говорил: Сколько разов я его, чудашку, портил, прямо счету нет!.. Вывихнут он у меня, неправильно действовал... Теперь схороню...