Первая любовь — эпизод 4 из 25

Княжна не отвечала своей матери. Вы теперь заняты? промолвила она, не спуская с меня глаз. Никак нет-с. Хотите вы мне помочь шерсть распутать? Подите сюда, ко мне. Она кивнула мне головой и пошла вон из гостиной. Я отправился вслед за ней. В комнате, куда мы вошли, мебель была немного получше и расставлена с большим вкусом. Впрочем, в это мгновенье я почти ничего заметить не мог: я двигался как во сне и ощущал во всем составе своем какое-то до глупости напряженное благополучие. Княжна села, достала связку красной шерсти и, указав мне на стул против нее, старательно развязала связку и положила мне ее на руки. Всё это она делала молча, с какой-то забавной медлительностью и с той же светлой и лукавой усмешкой на чуть-чуть раскрытых губах. Она начала наматывать шерсть на перегнутую карту и вдруг озарила меня таким ясным и быстрым взглядом, что я невольно потупился. Когда ее глаза, большею частию полуприщуренные, открывались во всю величину свою, ее лицо изменялось совершенно: точно свет проливался по нем. Что вы подумали обо мне вчера, мсьё Вольдемар? спросила она погодя немного. Вы, наверное, осудили меня? Я... княжна... я ничего не думал... как я могу... отвечал я с смущением. Послушайте, возразила она. Вы меня еще не знаете: я престранная; я хочу, чтоб мне всегда правду говорили. Вам, я слышала, шестнадцать лет, а мне двадцать один: бы видите, я гораздо старше вас, и потому вы всегда должны мне говорить правду... и слушаться меня, прибавила она. Глядите на меня отчего вы на меня не глядите? Я смутился еще более, однако поднял на нее глаза. Она улыбнулась, только не прежней, а другой, одобрительной улыбкой. Глядите на меня, промолвила она, ласково понижая голос, мне это не неприятно... Мне ваше лицо нравится; я предчувствую, что мы будем друзьями. А я вам нравлюсь? прибавила она лукаво. Княжна... начал было я. Во-первых, называйте меня Зинаидой Александровной, а во-вторых, что это за привычка у детей (она поправилась) у молодых людей не говорить прямо то, что они чувствуют? Это хорошо для взрослых. Ведь я вам нравлюсь? Хотя мне очень было приятно, что она так откровенно со мной говорила, однако я немного обиделся. Я хотел показать ей, что она имеет дело не с мальчиком, и, приняв по возможности развязный и серьезный вид, промолвил: Конечно, вы очень мне нравитесь, Зинаида Александровна; я не хочу это скрывать. Она с расстановкой покачала головой. У вас есть гувернер? спросила она вдруг. Нет, у меня уже давно нет гувернера. Я лгал; еще месяца не прошло с тех пор, как я расстался с моим французом. О! да я вижу вы совсем большой. Она легонько ударила меня по пальцам. Держите прямо руки! И она прилежно занялась наматыванием клубка. Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее рассматривать, сперва украдкой, потом всё смелее и смелее. Лицо ее показалось мне еще прелестнее, чем накануне: так всё в нем было тонко, умно и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой сторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту стору, обливал мягким светом ее пушистые золотистые волосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спокойную грудь. Я глядел на нее и как дорога и близка становилась она мне! Мне сдавалось, что и давно-то я ее знаю и ничего не знал и не жил до нее... На ней было темненькое, уже поношенное, платье с передником; я, кажется, охотно поласкал бы каждую складку этого платья и этого передника. Кончики ее ботинок выглядывали из-под ее платья: я бы с обожанием преклонился к этим ботинкам... И вот я сижу перед ней, подумал я, я с ней познакомился... какое счастие, боже мой! Я чуть не соскочил со стула от восторга, но только ногами немного поболтал, как ребенок, который лакомится. Мне было хорошо, как рыбе в воде, и я бы век не ушел из этой комнаты, не покинул бы этого места. Ее веки тихо поднялись, и опять ласково засияли передо мною ее светлые глаза и опять она усмехнулась. Как вы на меня смотрите, медленно проговорила она и погрозила мне пальцем. Я покраснел... Она всё понимает, она всё видит, мелькнуло у меня в голове. И как ей всего не понимать и не видеть! Вдруг что-то застучало в соседней комнате зазвенела сабля. Зина! закричала в гостиной княгиня, Беловзоров принес тебе котенка. Котенка! воскликнула Зинаида и, стремительно поднявшись со стула, бросила клубок мне на колени и выбежала вон. Я тоже встал и, положив связку шерсти и клубок на оконницу, вышел в гостиную и остановился в недоумении. Посредине комнаты лежал, растопыря лапки, полосатый котенок; Зинаида стояла перед ним на коленях и осторожно поднимала ему мордочку. Возле княгини, заслонив почти весь простенок между окнами, виднелся белокурый и курчавый молодец, гусар с румяным лицом и глазами навыкате. Какой смешной! твердила Зинаида, и глаза у него не серые, а зеленые, и уши какие большие. Спасибо вам, Виктор Егорыч! Вы очень милы. Гусар, в котором я узнал одного из виденных мною накануне молодых людей, улыбнулся и поклонился, причем щелкнул шпорами и брякнул колечками сабли. Вам угодно было вчера сказать, что вы желаете иметь полосатого котенка с большими ушами... вот, я и достал-с. Слово закон. И он опять поклонился. Котенок слабо пискнул и начал нюхать пол. Он голоден! воскликнула Зинаида. Вонифатий! Соня! принесите молока. Горничная, в старом желтом платье с полинялым платочком на шее, вошла с блюдечком молока в руке и поставила его перед котенком. Котенок дрогнул, зажмурился и принялся лакать. Какой у него розовый язычок, заметила Зинаида, пригнув голову почти к полу и заглядывая ему сбоку под самый нос.