Происшествие — эпизод 2 из 7

Философ говорил что-то очень туманное и для меня лестное; вроде того, что мы клапаны для общественных страстей... И слова гадкие, и философ, должно быть, скверный, а хуже всего был этот мальчишка, повторявший эти клапаны. Впрочем, недавно и мне пришла в голову та же мысль. Я была у мирового судьи, который приговорил меня к пятнадцати рублям штрафа за неприличное поведение в общественном месте. В ту самую минуту, когда он читал решение, причем все встали, я подумала вот что: За что вся эта публика так презрительно смотрит на меня? Пусть я исполняю грязное, отвратительное дело, занимаю самую презренную должность; но ведь это должность! Этот судья тоже занимает должность. И я думаю, что мы оба... Я ничего не думаю, я чувствую, что пью, что ничего не помню и путаюсь. В моей голове все перемешалось: и та скверная зала, где я сегодня вечером буду бесстыдно плясать, и Литовский замок, и эта скверная комната, в которой можно жить только пьяной. В висках у меня стучит, в ушах звон, в голове все куда-то скачет и несется, и я сама несусь куда-то. Мне хочется остановиться, удержаться за что-нибудь, хоть за соломинку, но у меня нет и соломинки. Лгу я, есть она у меня! И даже не соломинка, а быть может, что-то понадежнее, но я сама до того опустилась, что не хочу протянуть руку, чтобы схватиться за опору. Кажется, это случилось в конце августа. Помню, тогда был такой славный осенний вечер. Я гуляла в Летнем саду и там познакомилась с этой опорой. Этот человек не представлял ничего особенного, кроме разве какой-то добродушной болтливости. Он рассказал мне чуть не о всех своих делах и знакомых. Ему было двадцать пять лет, звали его Иваном Ивановичем. Собою он был ни дурен, ни хорош. Он болтал со мною, как с каким-нибудь знакомым, рассказывал даже анекдоты о своем начальнике и объяснил мне, кто у них в департаменте на виду. Он ушел, и я забыла о нем. Через месяц он, однако, явился. И явился пасмурный, печальный, похудевший. Когда он вошел, я даже немного испугалась незнакомого, нахмуренного лица. Вы меня помните? В эту минуту я вспомнила его и сказала, что помню. Он покраснел. Я потому думал, что вы не помните, что ведь много... Разговор пресекся. Мы сидели на диване; я в одном углу, он в другом, как будто в первый раз выехал с визитами, прямой, вытянутый, даже цилиндр в руках держал. Сидели мы довольно долго; наконец он приподнялся и поклонился. Так до свиданья-с, Надежда Николаевна, произнес он со вздохом. Как вы узнали мое имя? закричала я, вспыхнув. Мое ходячее имя было не Надежда Николаевна, а Евгения. Я крикнула на Ивана Ивановича так сердито, что он даже испугался. Ведь я ничего дурного, Надежда Николаевна... Я ни одному человеку... А я знаком с Петром Васильевичем, участковым, так он мне рассказал о вас все, как было. Я хотел сказать вам: Евгения, да язык не послушался , и я ваше настоящее имя произнес. Да вы скажите, зачем вы пришли ко мне? Он молчал и печально смотрел мне в глаза. Для чего? продолжала я, все разгорячаясь. Какой интерес я представляю для вас? Нет, вы лучше не ходите ко мне; знакомства я с вами вести не буду, потому что у меня нет знакомых. Я знаю, зачем вы пришли ко мне! Вас заинтересовал рассказ этого полицейского. Вы подумали: вот редкость образованная девушка в какую жизнь попала... Вы вздумали спасать меня? Подите от меня, мне ничего не нужно! Оставьте меня лучше издыхать одну, чем... Тут я взглянула на его лицо и остановилась. Я видела, что била его каждым словом. Он не говорил ничего, но один вид его заставил меня замолчать. До свиданья, Надежда Николаевна, сказал он. Очень жалею, что огорчил вас. И себя тоже. До свиданья. Он протянул мне руку (я не могла не дать ему своей) и вышел медленными шагами. Я слышала, как он спускался по лестнице, и видела в окно, как он, согнув шею, перешел через двор какою-то медленною и качающеюся походкою. У ворот он оглянулся, посмотрел на мои окна и исчез. И вот этот-то человек может быть моей опорой. Стоит мне только заикнуться, и я сделаюсь законной женой. Законною женою бедного, но благородного человека, и даже сделаюсь бедною, но благородною родительницею, если только господь во гневе своем еще пошлет мне ребенка. Калипсо не могла утешиться после отъезда Улисса (франц.).2Ужас! (Франц.)3Но теперь, моя милая, ты мне всех милых милей (нем.).