Штопальщик — эпизод 6 из 6

Жена Лапутина, которой они сделали предложение в заштопанном фраке, была еще щекотистее мужа и обожала важность. Сами они оба были не бог весть какой породы, а только отцы их по откупам разбогатели, но искали знакомства с одними знатными. А в ту пору у нас в Москве был главнокомандующим граф Закревский, который сам тоже, говорят, был из поляцких шляхтецов, и его настоящие господа, как князь Сергей Михайлович Голицын, не высоко числили; но прочие обольщались быть в его доме приняты. Моего прежнего однофамильца супруга тоже этой чести жаждали. Однако, бог их знает почему, им это долго не выходило, но, наконец, нашел господин Лапутин сделать графу какую-то приятность, и тот ему сказал: Заезжай, братец, ко мне, я велю тебя принять, скажи мне, чтобы я не забыл: как твоя фамилия? Тот отвечал, что его фамилия Лапутин. Лапутин? заговорил граф, Лапутин... Постой, постой, сделай милость, Лапутин... Я что-то помню, Лапутин... Это чья-то фамилия. Точно так, говорит, ваше сиятельство, это моя фамилия. Да, да, братец, действительно это твоя фамилия, только я что-то помню... как будто был еще кто-то Лапутин. Может быть, это твой отец был Лапутин? Барин отвечает, что его отец был Лапутин. То-то я помню, помню... Лапутин. Очень может быть, что это твой отец. У меня очень хорошая память; приезжай, Лапутин, завтра же приезжай; я тебя велю принять, Лапутин. Тот от радости себя не помнит и на другой день едет.

Но граф Закревский память свою хотя и хвалил, однако на этот раз оплошал и ничего не сказал, чтобы принять господина Лапутина. Тот разлетелся. Такой-то, говорит, и желаю видеть графа. А швейцар его не пущает: Никого, говорит, не велено принимать. Барин так-сяк его убеждать, что я, говорит, не сам, а по графскому зову приехал, швейцар ко всему пребывает нечувствителен. Мне, говорит, никого не велено принимать, а если вы по делу, то идите в канцелярию. Не по делу я, обижается барин, а по личному знакомству; граф наверно тебе сказал мою фамилию Лапутин, а ты, верно, напутал. Никакой фамилии мне вчера граф не говорил. Этого не может быть; ты просто позабыл фамилию Лапутин. Никогда я ничего не позабываю, а этой фамилии я даже и не могу позабыть, потому что я сам Лапутин. Барин так и вскипел. Как, говорит, ты сам Лапутин! Кто тебя научил так назваться? А швейцар ему отвечает: Никто меня не научал, а это наша природа, и в Москве Лапутиных обширное множество, но только остальные незначительны, а в настоящие люди один я вышел. А в это время, пока они спорили, граф с лестницы сходит и говорит: Действительно, это я его и помню, он и есть Лапутин, и он у меня тоже мерзавец. А ты в другой раз приди, мне теперь некогда. До свидания. Ну, разумеется, после этого уже какое свидание?

Рассказал мне это matre tailleur Lepoutant с сожалительною скромностью и прибавил в виде финала, что на другой же день ему довелось, идучи с работою по бульвару, встретить самого анекдотического Лапутина, которого Василий Коныч имел основание считать своим благодетелем. Сидит, говорит, на лавочке очень грустный. Я хотел проюркнуть мимо, но он лишь заметил и говорит: Здравствуй, monsieur Lepoutant! Как живешь-можешь? По божьей и по вашей милости очень хорошо. Вы как, батюшка, изволите себя чувствовать? Как нельзя хуже; со мною прескверная история случилась. Слышал, говорю, сударь, и порадовался, что вы его по крайней мере не тронули. Тронуть его, отвечает, невозможно, потому что он не свободного трудолюбия, а при графе в мерзавцах служит; но я хочу знать: кто его подкупил, чтобы мне эту подлость сделать? А Коныч, по своей простоте, стал барина утешать. Не ищите, говорит, сударь, подучения. Лапутиных, точно, много есть, и есть между них люди очень честные, как, например, мой покойный дедушка, он по всей Москве стелечки продавал... А он меня вдруг с этого слова враз через всю спину палкою... Я и убежал, и с тех пор его не видал, а только слышал, что они с супругой за границу во Францию уехали, и он там разорился и умер, а она над ним памятник поставила, да, говорят, по случаю, с такою надписью, как у меня на вывеске: Лепутан. Так и вышли мы опять однофамильцы.

Василий Коныч закончил, а я его спросил: почему он теперь не хочет переменить вывески и выставить опять свою законную, русскую фамилию? Да зачем, говорит, сударь, ворошить то, с чего новое счастье стало, через это можно вред всей окрестности сделать. Окрестности-то какой же вред? А как же-с, моя французская вывеска, хотя, положим, все знают, что одна лаферма, однако через нее наша местность другой эфект получила, и дома у всех соседей совсем другой против прежнего профит имеют. Так Коныч и остался французом для пользы обывателей своего замоскворецкого закоулка, а его знатный однофамилец без всякой пользы сгнил под псевдонимом у Пер-Лашеза.