Тень Фонвизина — эпизод 2 из 2

Хвостов не слишком изумился, Спокойно свечку засветил Вздохнул, зевнул, перекрестился, Свой труд доканчивать пустился, Поутру оду смастерил И ею город усыпил. Меж тем, поклон отдав Хвостову, Творец, списавший Простакову, Три ночи в мрачных чердаках В больших и малых городах Пугал российских стиходеев. В своем князь Шальной, Краса писателей-Морфеев, Сидел за книжкой записной, Рисуя в ней цветки, кусточки, И, движа вздохами листочки, Мочил их нежною слезой; Когда же призрак столь чудесный Очам влюбленного предстал, За платье ухватясь любезной, О страх! он в обморок упал. И ты, славяно-росс надутый, О Безглагольник пресловутый, И ты едва не побледнел, Как будто от Шишкова взгляда; Из рук упала Петриада, И дикий взор оцепенел. И ты, попами воскормленный, Дьячком псалтири обученный, Ужасный критикам старик! Ты видел тени грозный лик, Твоя невинная другиня, Уже поблекший цвет певиц, Вралих Петрополя богиня, Пред ним со страхом пала ниц. И ежемесячный вздыхатель, Что в свет бесстыдно издает Кокетки старой кабинет, Безграмотный школяр-писатель, Был строгой тенью посещен; Не спас ребенка Купидон; Блюститель чести муз усердный Его журил немилосердно И уши выдрал бедняка; Страшна Фонвизина рука! Довольно! нет во мне охоты, Сказал он, у худых писцов Лишь время тратить; от зевоты Я снова умереть готов; Но где певец Екатерины? На берегах поет Невы. Итак, стигийския долины Еще не видел он? Увы! Увы? скажи, что значит это? Денис! полнощный лавр отцвел, Прошла весна, прошло и лето, Огонь поэта охладел; Ты все увидишь сам собою; Слетим к певцу под сединою На час послушать старика. Они летят, и в три мига Среди разубранной светлицы Увидели певца Фелицы. Почтенный старец их узнал. Фонвизин тотчас рассказал Свои в том мире похожденья. Так ты здесь в виде привиденья?.. Сказал Державин, очень рад; Прими мои благословенья... Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат; Какая тихая погода!.. Но, кстати, вот на славу ода, Послушай, братец. И старик, Покашляв, почесав парик, Пустился петь свое творенье, Статей библейских преложенье; То был из гимнов гимн прямой. Чета бесплотных в удивленье Внимала молча песнопенье, Поникнув долу головой: Открылась тайн священных дверь!.. Из бездн исходит Луцифер, Смиренный, но челоперунный. Наполеон! Наполеон! Париж, и новый Вавилон, И кроткий агнец белорунный, Превосходясь, как дивий Гог, Упал, как дух Сатанаила, Исчезла демонская сила!.. Благословен господь наш бог!... Ого! насмешник мой воскликнул, Что лучше эдаких стихов? В них смысла сам бы не проникнул Покойный господин Бобров; Что сделалось с тобой, Державин? И ты судьбой Невтону равен, Ты бог ты червь, ты свет ты ночь... Пойдем, Меркурий, сердцу больно; Пойдем бешуся я невольно. И мигом отлетел он прочь. Какое чудное явленье! Фонвизин спутнику сказал. Оставь пустое удивленье, Эрмий с усмешкой отвечал. На Пинде славный Ломоносов С досадой некогда узрел, Что звучной лирой в сонме россов Татарин бритый возгремел, И гневом Пиндар Холмогора И тайной завистью горел. Но Феб услышал глас укора, Его спокоить захотел, И спотыкнулся мой Державин Апокалипсис преложить. Денис! он вечно будет славен, Но, ах, почто так долго жить? Пора домой, вещал Эрмию Ужасный рифмачам мертвец, Оставим наскоро Россию; Бродить устал я наконец. Но вдруг близ мельницы стучащей, Средь рощи сумрачной, густой, На берегу реки шумящей Шалаш является простой: К калитке узкая дорога; В окно склонился древний клен, И Фальконетов Купидон Грозит с усмешкой у порога. Конечно, здесь живет певец, Сказал, обрадуясь, мертвец, Взойдем! Взошли и что ж узрели? В приятной неге, на постеле Певец пенатов молодой С венчанной розами главой, Едва прикрытый одеялом, С прелестной Лилою дремал И, подрумяненный фиалом, В забвенье сладостном шептал. Фонвизин смотрит изумленный. Знакомый вид; но кто же он? Уж не Парни ли несравненный, Иль Клейст? иль сам Анакреон? Он стоит их, сказал Меркурий, Эрата, грации, амуры Венчали миртами его, И Феб цевницею златою Почтил любимца своего; Но, лени связанный уздою, Он только пьет, смеется, спит И с Лилой нежится младою, Забыв совсем, что он пиит. Так я же разбужу повесу, Сказал Фонвизин, рассердясь, И в миг отдернул занавесу. Певец, услыша вещий глас, С досадой весь в пуху проснулся, Лениво руки протянул, На свет насилу проглянул, Потом в сторонку обернулся И снова крепким сном заснул. Что делать нашему герою? Повеся нос, идти к покою И только про себя ворчать. Я слышал, будто бы с досады Бранил он русских без пощады И вот изволил что сказать: Когда Хвостов трудиться станет, А Батюшков спокойно спать, Наш гений долго не восстанет, И дело не пойдет на лад.