Учитель — эпизод 2 из 3

Вам просто хотелось, чтобы мои ученики провалились, и ваша школа показалась лучше моей. Я всё понимаю!.. Да что вы придираетесь? огрызнулся Ляпунов. Какого чёрта вы ко мне пристаете? Будет, господа, вмешался инспектор, делая плачущее лицо. Ну, стоит ли из-за пустяков горячиться. Три ошибки... ни одной ошибки... ну не всё ли это равно? Нет, не всё равно. У меня Бабкин никогда ошибок не делал! Пристает! продолжал Ляпунов, сердито фыркая. Пользуется своим положением больного человека и всех поедом ест. Ну, я, батенька, не погляжу, что вы больной! Оставьте мою болезнь в покое! сердито крикнул Сысоев. Какое вам дело? Зарядили все одно: болезнь! болезнь! болезнь!.. Очень мне нужно ваше сочувствие! Да и откуда вы взяли, что я болен? Был до экзаменов болен, это правда, а теперь я совсем поправился, только слабость осталась. Выздоровел, ну и слава богу, сказал законоучитель о. Николай, молодой священник в франтоватой коричневой рясе и в брюках навыпуск. Радоваться нужно, а вы раздражаетесь и прочее тому подобное. Вы тоже хороши, перебил его Сысоев. Вопросы должны быть прямые, ясные, а вы всё время загадки задавали. Так нельзя! Его кое-как общими силами успокоили и усадили за стол. Он долго выбирал, чего бы выпить, и, сделав кислое лицо, выпил полрюмки какой-то зеленой настойки, затем потянул к себе кусок пирога и кропотливо выбрал из начинки яйца и лук. С первого же глотка пирог показался ему пресным. Он посолил его и тотчас же сердито отодвинул, так как пирог был пересолен. За обедом Сысоева посадили между инспектором и Бруни. После первого же блюда, по давно заведенному обычаю, начались тосты. Считаю приятным долгом, начал инспектор, поблагодарить отсутствующих здесь попечителей школы Даниила Петровича и... и... и... И Ивана Петровича... подсказал Бруни. И Ивана Петровича Куликиных, не жалеющих средств на школу, и предлагаю выпить за их здоровье... С своей стороны, сказал Бруни, вскочив, как ужаленный, я предлагаю тост за здоровье уважаемого инспектора народных училищ, Павла Геннадиевича Надарова! Задвигались стулья, заулыбались лица, и началось обычное чоканье. Третий тост всегда принадлежал Сысоеву. И на этот раз он поднялся и стал говорить. Сделав серьезное лицо и откашлявшись, он прежде всего заявил, что у него нет дара красноречия и что говорить он не готовился. Далее он сказал, что за 14 лет его службы было много интриг, подкопов и даже доносов на него и что он знает своих врагов и доносчиков, но не желает назвать их из боязни испортить кое-кому аппетит; несмотря на интриги, Куликинская школа заняла первое место во всей губернии не только в нравственном, но даже и в материальном отношении. Везде, сказал он, учителя получают 200 да 300, а я получаю 500 рублей, и к тому же моя квартира отделана заново и даже меблирована на счет фабрики. А в этом году все стены оклеены новыми обоями... Далее учитель распространился о том, как щедро сравнительно с земскими и казенными школами ученики снабжаются письменными принадлежностями. И всем этим, по его мнению, школа обязана не хозяевам фабрики, живущим за границей и едва ли даже знающим о существовании школы, а человеку, который, несмотря на свое немецкое происхождение и лютеранскую веру, имеет русскую душу. Сысоев говорил долго, с передышками и с претензией на витиеватость, и речь его вышла тягучей и неприятной. Он несколько раз упомянул про каких-то врагов своих, старался говорить намеками, повторялся, кашлял, некрасиво шевелил пальцами. Под конец он утомился, вспотел и стал говорить тихо, прерывисто, как бы про себя и кончил свою речь не совсем складно: Итак, предлагаю выпить за Бруни, то есть за Адольфа Андреича, который тут, между нами... вообще... и понятно. Когда он кончил, все легко вздохнули, как будто кто брызнул в воздух холодной водой и рассеял духоту. Неприятного чувства не испытал, по-видимому, один только Бруни. Сияя и закатывая свои сентиментальные глаза, немец с чувством потряс руку Сысоеву и опять заласкался, как собака. О, благодарю вас! сказал он, делая ударение на о, и прижимая левую руку к сердцу. Я очень счастлив, что вы меня понимаете! Я всей душой, я желаю всего лучшего! Но только должен я вам заметить, вы преувеличиваете мое значение. Своим процветанием школа обязана только вам, почтеннейший мой друг, Федор Лукич! Без вас она ничем не отличалась бы от других школ!