В эту минуту Бертальда, В мыслях о том, что делалось с ними, сидела на крае Лодки и в воды глядела; сама того не приметив, С шеи своей она сняла ожерелье, подарок Рыцаря; им водила она по поверхности ровных Вод, любуясь, как будто сквозь сон, сверканьем жемчужных Зерен в прозрачной, вечерним лучом орумяненной влаге. Вдруг расступилась вода, и кто-то, огромную руку Высунув, ею схватил ожерелье и быстро пропал с ним. Вскрикнула громко Бертальда, и хохот пронзительный грянул Отзывом крика ее по водам. Тут более рыцарь Гнева не мог удержать; он вскочил в исступленье и в реку Начал кричать, вызывая на битву с собой всех подводных Демонов, никс и сирен; а Бертальда своим безутешным Плачем о милой утрате и пуще его раздражала. Тою порою Ундина, к реке наклонясь, окунула Руку в прозрачные волны и что-то над ними шептала; Но поминутно она прерывала свой шепот, Гульбранду Голосом нежным твердя: Возлюбленный, милый, подумай, Где мы; брани их как хочешь; со мной же ни слова; ни слова, Ради бога, со мною одною; ты знаешь. И рыцарь, Как ни был раздражен, но ее пощадил. Вдруг Ундина Вынула влажную руку из вод, и в ней ожерелье Было из чудных кораллов; своим очарованным блеском Всех ослепило оно. Его подавая Бертальде, Вот что, сказала она, для тебя из реки мне прислали, Друг мой, в замену потери твоей. Возьми же, и полно Плакать. Но рыцарь в бешенстве кинулся к ней, ожерелье Вырвал, швырнул в Дунай и воскликнул: Ты с ними Все еще водишь знакомство, лукавая тварь! пропади ты Вместе с своими подарками, вместе с своею роднёю! Сгинь, чародейка, от нас и оставь нас в покое!.. С рукою, Все еще поднятой вверх, как держала она ожерелье, Бледная, страхом убитая, взор неподвижный, но полный Слез устремив на Гульбранда, Ундина его слова роковые Слушала; вдруг начала, как милый ребенок, который Был без вины жестоко наказан, с тяжким рыданьем Плакать и вот что сказала потом истощенным от горя Голосом: Ах, мой сладостный друг! ах, прости невозвратно! Их не бойся; останься лишь верен, чтоб было мне можно Зло от тебя отвратить. Но меня уводят; отсюда Прочь мне должно на всю молодую жизнь... о мой милый, Что ты сделал! ах, что ты сделал! о горе! о горе!.. Тут из лодки быстро она в реку ускользнула: В воду ль она погрузилась, сама ли водой разлилася, В лодке никто не приметил; было и то и другое, Было ни то ни другое. Следа не оставив, в Дунае Вся распустилась она; но долго мелкие струйки Около судна шептали, журчали, рыдая; и вслух доходили Внятно как будто слова: О горе! будь верен! о горе!.. С жалобным криком рыцарь упал, и обморок сильный Душу ему на минуту отвел от тяжелыя муки.
Ундина — эпизод 25 из 29
Как нам, читатель, сказать: к сожаленью иль к счастью, что наше Горе земное ненадолго? Здесь разумею я горе Сердца, глубокое, нашу всю жизнь губящее горе, Горе, которое с милым, потерянным благом сливает Нас воедино, которым утрата для нас не утрата, Смерть вдвоем бытие, а жизнь порыв непрестанный К той черте, за которую милое наше из мира Прежде нас перешло. Есть, правда, много избранных Душ на свете, в которых святая печаль, как свеча пред иконой, Ярко горит, пока догорит; но она и для них уж Все не та под конец, какою была при начале, Полная, чистая; много, много иного, чужого Между утратою нашей и нами уже протеснилось; Вот, наконец, и всю изменяемость здешнего в самой Нашей печали мы видим... итак, скажу: к сожаленью, Наше горе земное ненадолго. Это и рыцарь Также изведал к худу ль, к добру ль своему, мы увидим. Он сначала только и мог, что плакать, так горько Плакать, как плакала бедная, кроткая, ангел доброты, Ундина, Стоя в лодке, когда он отнял у ней ожерелье, Коим она все поправить так мило хотела; потом он Так же и руку вверх подымал, как Ундина, и снова Плакал, и весь изойти слезами хотел. И Бертальда Вместе с ним плакала искренно, горько. Друг подле друга В замке Рингштеттене тихо жили они, сохраняя Свято память Ундины и вовсе почти позабывши Прежнюю склонность.