Встреча — эпизод 8 из 8

Представился мне ты через десять лет; сам в халате, подурневшая беременная жена, семь человек детей и очень мало денег для покупки им башмаков, штанишек, шапочек и всего прочего. Вообще, проза. Будешь ли ты тогда носить эту карточку в боковом кармане? Ха-ха-ха! Ты скажи лучше, какая поэзия ждет в будущем тебя? Получать деньги и проживать их: есть, пить да спать? Не есть, пить и спать, а жить. Жить с сознанием своей свободы и некоторого даже могущества. Могущества! Какое у тебя могущество? Сила в деньгах, а у меня есть деньги. Что хочу, то и сделаю... Захочу тебя купить и куплю. Кудряшов!.. Не хорохорься попусту. Неужели нам с тобою, старым друзьям, нельзя и пошутить друг над другом? Конечно, тебя покупать не стану. Живи себе по-своему. А все-таки что хочу, то и сделаю. Ах я, дурень, дурень! вдруг вскрикнул Кудряшов, хлопнув себя по лбу. Сидим столько времени, а я тебе главной достопримечательности-то и не показал. Ты говоришь: есть, пить и спать? Я тебе сейчас такую штуку покажу, что ты откажешься от своих слов. Пойдем. Возьми свечу. Куда это? спросил Василий Петрович. За мной. Увидишь куда. Василий Петрович, встав со стула, чувствовал себя не в полном порядке. Ноги не совсем повиновались ему, и он не мог держать подсвечник так, чтобы стеарин не капал на ковер. Однако, несколько справившись с непослушными членами, он пошел за Кудряшовым. Они прошли несколько комнат, узенький коридор и очутились в каком-то сыром и темном помещении. Шаги глухо стучали по каменному полу. Шум падающей где-то струи воды звучал бесконечным аккордом. С потолка висели сталактиты из туфа и синеватого литого стекла; целые искусственные скалы возвышались здесь и там. Масса тропической зелени прикрывала их, а в некоторых местах блестели темные зеркала. Что это такое? спросил Василий Петрович. Акварий, которому я посвятил два года времени и много денег. Подожди, я сейчас освещу его. Кудряшов скрылся за дверью, а Василий Петрович подошел к одному из зеркальных стекол и начал рассматривать, что было за ним. Слабый свет одной свечки не мог проникнуть далеко в воду, но рыбы, большие и маленькие, привлеченные светлой точкой, собрались в освещенном месте и глупо смотрели на Василия Петровича круглыми глазами, раскрывая и закрывая рты и шевеля жабрами и плавниками. Дальше виднелись темные очертания водорослей. Какая-то гадина шевелилась в них; Василий Петрович не мог рассмотреть ее формы. Вдруг поток ослепительного света заставил его на мгновение закрыть глаза, и когда он открыл их, то не узнал аквария. Кудряшов в двух местах зажег электрические фонари: свет их проходил сквозь массу голубоватой воды, кишащую рыбами и другими животными, наполненную растениями, резко выделявшимися на неопределенном фоне своими кроваво-красными, бурыми и грязно-зелеными силуэтами. Скалы и тропические растения, от контраста сделавшиеся еще темнее, красиво обрамляли толстые зеркальные стекла, сквозь которые открывался вид на внутренность аквария. В нем все закопошилось, заметалось, испуганное ослепительным светом: целая стая маленьких большеголовых бычков носилась туда и сюда, поворачиваясь точно по команде; стерляди извивались, прильнув мордой к стеклу, и то поднимались до поверхности воды, то опускались ко дну, точно хотели пройти через прозрачную твердую преграду; черный гладкий угорь зарывался в песок аквария и поднимал целое облако мути; смешная кургузая каракатица отцепилась от скалы, на которой сидела, и переплывала акварий толчками, задом наперед, волоча за собой свои длинные щупала. Все вместе было так красиво и ново для Василия Петровича, что он совершенно забылся. Каково, Василий Петрович? спросил Кудряшов, выйдя к нему. Чудесно, брат, удивительно! Как это ты все устроил! Сколько вкуса, эффекта! Прибавь еще: и знания. Нарочно в Берлин ездил посмотреть тамошнее чудо и, не хвастая, скажу, что мой хотя и уступает, конечно, в величине, но насчет изящества и интересности нисколько... Это моя гордость и утешение. Как скучно станет придешь сюда, сядешь и смотришь по целым часам. Я люблю всю эту тварь за то, что она откровенная, не так, как наш брат человек. Жрет друг друга и не конфузится. Вон смотри, смотри: видишь, нагоняет. Маленькая рыбка порывисто металась вверх, и вниз, и в стороны, спасаясь от какого-то длинного хищника. В смертельном страхе она выбрасывалась из воды на воздух, пряталась под уступы скалы, а острые зубы везде нагоняли ее. Хищная рыба уже готова была схватить ее, как вдруг другая, подскочив сбоку, перехватила добычу: рыбка исчезла в ее пасти. Преследовательница остановилась в недоумении, а похитительница скрылась в темный угол. Перехватили! сказал Кудряшов. Дура, осталась ни при чем. Стоило гоняться для того, чтобы из-под носа выхватили кусок!.. Сколько, если бы ты знал, они пожирают этой мелкой рыбицы: сегодня напустишь целую тучу, а на другой день все уже съедено. Съедят и не помышляют о безнравственности, а мы? Я только недавно отвык от этой ерунды. Василий Петрович! Неужели ты наконец не согласишься, что это ерунда? Что такое? спросил Василий Петрович, не отрывая глаз от воды. Да вот эти угрызения. На что они? Угрызайся не угрызайся а если попадется кусок... Ну, я и упразднил их, угрызения эти, и стараюсь подражать этой скотине. Он показал пальцем на акварий. Вольному воля, сказал со вздохом Василий Петрович. Послушай, Кудряшов, ведь это, кажется, морские растения и животные? Морские. И вода ведь у меня морская. Нарочно водопровод устроил. Неужели из моря? Но ведь это должно стоить огромных денег. Не маленьких. Акварий мой стоит около тридцати тысяч. Тридцать тысяч! воскликнул в ужасе Василий Петрович. При тысяче шестистах рублях жалованья! Да брось ты это ужасанье! Если насмотрелся пойдем. Должно быть, Иван Павлыч принес требуемое... Подожди только, я разомкну ток. Акварий вновь погрузился в мрак. Свеча, продолжавшая гореть, показалась Василию Петровичу тусклым, коптящим огоньком. Когда они вышли в столовую, Иван Павлыч держал уже наготове завернутую в салфетку бутылку.