Канонический текстЯ провожал жену глазами и потом ожидал ее возвращения, чтобы опять увидеть в окно ее лицо, плечи, шубку, шляпку; мне было скучно, грустно, бесконечно жаль чего-то, и хотелось в ее отсутствие пройтись по ее комнатам, и хотелось, чтобы вопрос, который я и жена не сумели решить, потому что не сошлись характерами, поскорее бы решился сам собою, естественным порядком, то есть поскорее бы эта красивая 27-летняя женщина состарилась и поскорее бы моя голова стала седой и лысой. Однажды во время завтрака мой приказчик Владимир Прохорыч доложил мне, что пестровские мужики стали уже сдирать соломенные крыши, чтобы кормить скот, Марья Герасимовна смотрела на меня со страхом и недоумением. Что же я могу сделать? сказал я ей. Один в поле не воин, а я еще никогда не испытывал такого одиночества, как теперь. Я бы дорого дал, чтобы найти во всем уезде хоть одного человека, на которого я мог бы положиться. А вы пригласите Ивана Иваныча, сказала Марья Герасимовна. В самом деле! вспомнил я и обрадовался. Это идея! C'est raison1, запел я, идя к себе в кабинет, чтобы написать письмо Ивану Ивановичу. C'est raison, c'est raison... Это разумно (франц.).
Из всей массы знакомых, которые когда-то, лет 2535 назад, пили в этом доме, ели, приезжали ряжеными, влюблялись, женились, надоедали разговорами о своих великолепных сворах и лошадях, остался в живых один только Иван Иваныч Брагин. Когда-то он был очень деятелен, болтлив, криклив и влюбчив и славился своим крайним направлением и каким-то особенным выражением лица, которое очаровывало не только женщин, но и мужчин; теперь же он совсем постарел, заплыл жиром и доживал свой век без направления и выражения. Приехал он на другой день по получении от меня письма, вечером, когда в столовой только что подали самовар и маленькая Марья Герасимовна резала лимон. Очень рад вас видеть, мой друг, сказал я весело, встречая его. А вы всё полнеете! Это я не полнею, а распух, ответил он. Меня пчелы покусали. С фамильярностью человека, который сам смеется над своею толщиною, он взял меня обеими руками за талию и положил мне на грудь свою мягкую большую голову с волосами, зачесанными на лоб по-хохлацки, и залился тонким, старческим смехом. А вы всё молодеете! выговорил он сквозь смех. Не знаю, какой это вы краской голову и бороду красите, мне бы дали. Он, сопя и задыхаясь, обнял меня и поцеловал в щеку. Мне бы дали... повторил он. Да вам, родной мой, есть сорок? Ого, уже сорок шесть! засмеялся я. От Ивана Иваныча пахло свечным салом и кухонным дымом, и это шло к нему. Его большое, распухшее, неповоротливое тело было стянуто в длинный сюртук, похожий на кучерской кафтан, с крючками и с петлями вместо пуговиц и с высокою талией, и было бы странно, если бы от него пахло, например, одеколоном. В двойном, давно не бритом, сизом, напоминавшем репейник подбородке, в выпученных глазах, в одышке и во всей неуклюжей, неряшливой фигуре, голосе, смехе и в речах трудно было узнать того стройного, интересного краснобая, к которому когда-то уездные мужья ревновали своих жен. Вы мне очень нужны, мой друг, сказал я, когда мы уже сидели в столовой и пили чай. Хочется мне организовать какую-нибудь помощь для голодающих, и я не знаю, как за это приняться. Так вот, быть может, вы будете любезны, посоветуете что-нибудь. Да, да, да... сказал Иван Иваныч, вздыхая. Так, так, так... Я бы вас не беспокоил, но, право, кроме вас, милейший, тут положительно не к кому обратиться. Вы знаете, какие тут люди. Так, так, так... Да... Я подумал: предстояло совещание серьезное и деловое, в котором мог принимать участие всякий, независимо от места и личных отношений, а потому не пригласить ли Наталью Гавриловну? Tres faciunt collegium!1 сказал я весело. Что, если бы мы пригласили Наталью Гавриловну? Как вы думаете? Феня, обратился я к горничной попросите Наталью Гавриловну пожаловать к нам наверх, если можно, сию минуту. Скажите: очень важное дело. Немного погодя, пришла Наталья Гавриловна.