Знахарка — эпизод 2 из 5

У нас она первый человек, ее и на сходе уважают, слушают, даже становой боится. Она ему три зуба выдрала с корнями, дак корни-те по вершку оказались, и с крючьями на концах. Никто не мог выдрать их, а она все может. Она бесстрашной жизни и всем тайностям владыка. Взглянет на тебя да как спросит, внезапу: Ты чего думаешь? Дак ты ей тут, в душу твою, как дверь отворишь: на, гляди! Мокеев начал говорить с хвастливой гордостью, но скоро, понизив сипучий, старческий голосок, он сказывал уже со страхом. Крючковатые пальцы его, запутавшись в нитях невода, перестали работать, бессильно легли на острые колени. Я узнал, что Иваниха дочь некрещеного мордвина, охотника на медведей и колдуна, убитого во время мордовского движения сороковых годов. Отец-то ее самому Кузьке, мордовскому богу1, бунтарю, приятелем был... После смерти отца Иваниха осталась подростком-сиротою ее окрестили, когда она была уже взрослой девицей, и вскоре после этого на ней женился лесник. Три года она бездетно прожила с ним, а на четвертый, весною, лесника задрал медведь. Иваниху оставили в лесной сторожке, и она начала бить медведей, леса Сергача славились обилием этого зверя, и до семидесятых годов XIX века мужики сергачи были лучшими дрессировщиками и поводырями медведей на всю Россию. Била Иваниха зверя по-мордовски: обкладывала правую руку лубками, окручивала ее, до плеча, сыромятным ремнем, в кисть брала нож, а в левую руку короткую, вроде тяпки, секиру. Когда зверь шел на нее, разинув пасть, она била его тяпкой по лапам и, сунув нож в пасть, вспарывала горло медведю. Эдак только мордва била медведей, это требует силы зверячьей. Семнадцатый зверь все-таки ребро ей вышиб, а тридцать который-то шею свернул ей несколько, видал ты, как неладно она шеей владеет? От этого. До сорокового зверя она не дошла, забоялась, сороковой медведь сроковой, судьбинный охотнику, редкие от него уходят живы. Это всему миру известно, сороковому медведю указан срок жизни охотника. У меня, годов с двадцать назад время, жил один индей, знаменитый охотник, из столицы наехал, дак у него ружья были и двустволки, и всякие, и рогатины, и ножики страшенные, а сороковой ничем не постеснился, ободрал ему ухо и бороду, вместе со щекой. Почему индей? Так уж родился, чин у него был граф, а родом он индей, такой народ есть за Каспийским морем. Там их много живет; волосом синеваты и пьяницы. Персияне? Нет, это другой народ, эти нам подвластны, вроде бы пленные наши, как татара али чуваша, мордва, а индей вольный народ, люди самобытного царя. Им, индеям, полагается золотой зуб во рту, для отлички от других людей. Народ важный, басовитый. Девок индей этот перепортил у нас за зиму, весну штук пять, не мене. После увезли его лечить. Без бороды у них не допускается жить, стыдно, тем они и похожи на нас, а во всем ином народ своего обычая. Звали-то его как? А звали его Федор Карлыч. Ха-ароший барин... Мокеев говорил, точно с горы ехал извилистой дорогой, и, вероятно, кончил бы речь не раньше ночи, но мне показалось, час истек, и я спросил: где живет Иваниха? А во-он-те, избеночка аккуратная на отшибе. Такого дела люди завсегда в сторонке живут... Когда я подошел к чистенькой избе Иванихи, в открытых воротах стоял воз свежескошенной травы, ось телеги задела за верею, белоголовый подросток тужился попятить буланую лошадь и не успевал в этом. Иваниха, стоя на крыльце, мыла руки под глиняным рукомойником, сердито покрикивая: Выпряги! Выпряги, говорю... Парнишка молча бил лошадь по морде и шипел. Старуха сошла с крыльца, быстро выпрягла коня, приподняла оглобли, наклонилась, упираясь в землю чугунными ногами, вытолкнула телегу на аршин за ворота, ловко обернулась, впряглась в оглобли и легка вкатила телегу во двор, сказав: Неслух. Дурак. Дак у тея сила, обиженно отозвался парнишка, уводя лошадь под поветь. Мне семой десяток. На что годитесь, баловни? Увидав меня, испытующе смерила взглядом и пригласила: Пожалуй-ко, в избу-то... Вечернее солнце пристально смотрело в открытые окна избы, на чисто вымытом полу катались пушистые котята, аромат сухих трав наполнял светлую комнату, в переднем углу фыркал паром чистенький самовар. У печи, на полках, блестели бутылки, стеклянные банки, жестяные коробки из-под сардин. Под полатями висели пучки трав: зверобой, буквица, медвежья капуста некрасивое растение сырых мест, корешки бодяги, болиголова и какие-то сучья в маленьких связках.