Гусев — эпизод 4 из 5

Проходит два дня. Павел Иваныч уж не сидит, а лежит; глаза у него закрыты, нос стал как будто острее. Павел Иваныч! окликает его Гусев. А, Павел Иваныч! Павел Иваныч открывает глаза и шевелит губами. Вам нездорово? Ничего... отвечает Павел Иваныч, задыхаясь. Ничего, даже, напротив... лучше... Видишь, я уже и лежать могу... Полегчало... Ну, и слава богу, Павел Иваныч. Как сравнишь себя с вами, жалко мне вас... бедняг. Легкие у меня здоровые, а кашель это желудочный... Я могу перенести ад, не то что Красное море! К тому же, я отношусь критически и к болезни своей, и к лекарствам. А вы... вы темные... Тяжело вам, очень, очень тяжело! Качки нет, тихо, но зато душно и жарко, как в бане; не только говорить, но даже слушать трудно. Гусев обнял колени, положил на них голову и думает о родной стороне. Боже мой, в такую духоту какое наслаждение думать о снеге и холоде! Едешь на санях; вдруг лошади испугались чего-то и понесли... Не разбирая ни дорог, ни канав, ни оврагов, несутся они, как бешеные, по всей деревне, через пруд, мимо завода, потом по полю... Держи! кричат во все горло заводские и встречные. Держи! Но зачем держать! Пусть резкий, холодный ветер бьет в лицо и кусает руки, пусть комья снега, подброшенные копытами, падают на шапку, за воротник, на шею, на грудь, пусть визжат полозья и обрываются постромки и вальки, чёрт с ними совсем! А какое наслаждение, когда опрокидываются сани и летишь со всего размаху в сугроб, прямо лицом в снег, а потом встанешь весь белый, с сосульками на усах; ни шапки, ни рукавиц, пояс развязался... Люди хохочут, собаки лают... Павел Иваныч открывает наполовину один глаз, глядит им на Гусева и спрашивает тихо: Гусев, твой командир крал? А кто ж его знает, Павел Иваныч! Мы не знаем, до нас не доходит. И затем много времени проходит в молчании. Гусев думает, бредит и то и дело пьет воду; ему трудно говорить, трудно слушать, и боится он, чтоб с ним не заговорили. Проходит час, другой, третий; наступает вечер, потом ночь, но он не замечает этого, а всё сидит и думает о морозе. Слышно, как будто кто вошел в лазарет, раздаются голоса, но проходит минут пять, и всё смолкает. Царство небесное, вечный покой, говорит солдат с повязкой на руке. Неспокойный был человек! Что? спрашивает Гусев. Кого? Помер. Сейчас наверх унесли. Ну, что ж, бормочет Гусев, зевая. Царство небесное. Как, по-твоему, Гусев? спрашивает после некоторого молчания солдат с повязкой. Будет он в царстве небесном или нет? Про кого ты? Про Павла Иваныча. Будет... мучился долго. И то взять, из духовного звания, а у попов родни много. Замолят. Солдат с повязкой садится на койку к Гусеву и говорит вполголоса: И ты, Гусев, не жилец на этом свете. Не доедешь ты до России. Нешто доктор или фельдшер сказывал? спрашивает Гусев. Не то, чтобы кто сказывал, а видать... Человека, который скоро помрет, сразу видно. Не ешь ты, не пьешь, исхудал глядеть страшно. Чахотка, одним словом. Я говорю не для того, чтобы тебя тревожить, а к тому, может, ты захочешь причаститься и собороваться. А ежели у тебя деньги есть, то сдал бы ты их старшему офицеру. Я домой не написал... вздыхает Гусев. Помру, и не узнают. Узнают, говорит басом больной матрос. Когда помрешь, здесь запишут в вахтенный журнал, в Одессе дадут воинскому начальнику выписку, а тот пошлет в волость или куда там... Гусеву становится жутко от такого разговора, и начинает его томить какое-то желание. Пьет он воду не то; тянется к круглому окошечку и вдыхает горячий, влажный воздух не то; старается думать о родной стороне, о морозе не то... Наконец, ему кажется, что если он еще хоть одну минуту пробудет в лазарете, то непременно задохнется. Тяжко, братцы... говорит он. Я пойду наверх. Сведите меня, ради Христа, наверх! Ладно, соглашается солдат с повязкой. Ты не дойдешь, я тебя снесу. Держись за шею. Гусев обнимает солдата за шею, тот обхватывает его здоровою рукою и несет наверх. На палубе вповалку спят бессрочноотпускные солдаты и матросы; их так много, что трудно пройти. Становись наземь, говорит тихо солдат с повязкой. Иди за мной потихоньку, держись за рубаху... Темно. Нет огней ни на палубе, ни на мачтах, ни кругом на море.