Ионыч — эпизод 6 из 7

Вера Иосифовна писала Дмитрию Ионычу, что очень соскучилась по нем, и просила его непременно пожаловать к ней и облегчить ее страдания, и кстати же сегодня день ее рождения. Внизу была приписка: К просьбе мамы присоединяюсь и я. К. Старцев подумал и вечером поехал к Туркиным. А, здравствуйте пожалуйста! встретил его Иван Петрович, улыбаясь одними глазами. Бонжурте. Вера Иосифовна, уже сильно постаревшая, с белыми волосами, пожала Старцеву руку, манерно вздохнула и сказала: Вы, доктор, не хотите ухаживать за мной, никогда у нас не бываете, я уже стара для вас. Но вот приехала молодая, быть может, она будет счастливее. А Котик? Она похудела, побледнела, стала красивее и стройнее; но уже это была Екатерина Ивановна, а не Котик; уже не было прежней свежести и выражения детской наивности. И во взгляде, и в манерах было что-то новое несмелое и виноватое, точно здесь, в доме Туркиных, она уже не чувствовала себя дома. Сколько лет, сколько зим! сказала она, подавая Старцеву руку, и было видно, что у нее тревожно билось сердце; и пристально, с любопытством глядя ему в лицо, она продолжала: Как вы пополнели! Вы загорели, возмужали, но в общем вы мало изменились. И теперь она ему нравилась, очень нравилась, но чего-то уже недоставало в ней, или что-то было лишнее, он и сам не мог бы сказать, что именно, но что-то уже мешало ему чувствовать, как прежде. Ему не нравилась ее бледность, новое выражение, слабая улыбка, голос, а немного погодя уже не нравилось платье, кресло, в котором она сидела, не нравилось что-то в прошлом, когда он едва не женился на ней. Он вспомнил о своей любви, о мечтах и надеждах, которые волновали его четыре года назад, и ему стало неловко. Пили чай со сладким пирогом. Потом Вера Иосифовна читала вслух роман, читала о том, чего никогда не бывает в жизни, а Старцев слушал, глядел на ее седую, красивую голову и ждал, когда она кончит. Бездарен, думал он, не тот, кто не умеет писать повестей, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого. Недурственно, сказал Иван Петрович. Потом Екатерина Ивановна играла на рояле шумно и долго, и, когда кончила, ее долго благодарили и восхищались ею. А хорошо, что я на ней не женился, подумал Старцев. Она смотрела на него и, по-видимому, ждала, что он предложит ей пойти в сад, но он молчал. Давайте же поговорим, сказала она, подходя к нему. Как вы живете? Что у вас? Как? Я все эта дни думала о вас, продолжала она нервно, я хотела послать вам письмо, хотела сама поехать к вам в Дялиж, и я уже решила поехать, но потом раздумала, бог знает, как вы теперь ко мне относитесь. Я с таким волнением ожидала вас сегодня. Ради бога, пойдемте в сад. Они пошли в сад и сели там на скамью под старым кленом, как четыре года назад. Было темно. Как же вы поживаете? спросила Екатерина Ивановна. Ничего, живем понемножку, ответил Старцев. И ничего не мог больше придумать. Помолчали. Я волнуюсь, сказала Екатерина Ивановна и закрыла руками лицо, но вы не обращайте внимания. Мне так хорошо дома, я так рада видеть всех и не могу привыкнуть. Сколько воспоминаний! Мне казалось, что мы будем говорить с вами без умолку, до утра. Теперь он видел близко ее лицо, блестящие глаза, и здесь, в темноте, она казалась моложе, чем в комнате, и даже как будто вернулось к ней ее прежнее детское выражение. И в самом деле, она с наивным любопытством смотрела на него, точно хотела поближе разглядеть и понять человека, который когда-то любил ее так пламенно, с такой нежностью и так несчастливо; ее глаза благодарили его за эту любовь. И он вспомнил всё, что было, все малейшие подробности, как он бродил по кладбищу, как потом под утро, утомленный, возвращался к себе домой, и ему вдруг стало грустно и жаль прошлого. В душе затеплился огонек. А помните, как я провожал вас на вечер в клуб? сказал он. Тогда шел дождь, было темно... Огонек всё разгорался в душе, и уже хотелось говорить, жаловаться на жизнь... Эх! сказал он со вздохом. Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся.