Канонический текстОдним словом, — прибавил он, возвысив голос, — повторяю вам: здешняя атмосфера вам не годится. Вам здесь приятно, да мало чего нет? И в оранжерее тоже приятно пахнет — да жить в ней нельзя. Эй! послушайтесь, возьмитесь опять за Кайданова! Княгиня вошла и начала жаловаться доктору на зубную боль. Потом явилась Зинаида. — Вот, — прибавила княгиня, — господин доктор, побраните-ка ее. Целый день пьет воду со льдом; разве ей это здорово, при ее слабой груди? — Зачем вы это делаете? — спросил Лушин. — А что из этого может выйти? — Что? вы можете простудиться и умереть. — В самом деле? Неужели? Ну что ж — туда и дорога! — Вот как! — проворчал доктор. Княгиня ушла. — Вот как, — повторила Зинаида. — Разве жить так весело? Оглянитесь-ка кругом... Что — хорошо? Или вы думаете, что я этого не понимаю, не чувствую? Мне доставляет удовольствие — пить воду со льдом, и вы серьезно можете уверять меня, что такая жизнь стоит того, чтоб не рискнуть ею за миг удовольствия, — я уже о счастии не говорю. — Ну да, — заметил Лушин, — каприз и независимость... Эти два слова вас исчерпывают: вся ваша натура в этих двух словах. Зинаида нервически засмеялась. — Опоздали почтой, любезный доктор. Наблюдаете плохо; отстаете. Наденьте очки. Не до капризов мне теперь; вас дурачить, себя дурачить... куда как весело! — А что до независимости... Мсьё Вольдемар, — прибавила вдруг Зинаида и топнула ножкой, — не делайте меланхолической физиономии. Я терпеть не могу, когда обо мне сожалеют. — Она быстро удалилась. — Вредна, вредна вам здешняя атмосфера, молодой человек, — еще раз сказал мне Лушин. IX Глава 10 XI
XI Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их числе. Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила. — Но знаете ли что? — сказала она ему, — если б я была поэтом, я бы другие брала сюжеты. Может быть, всё это вздор, но мне иногда приходят в голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо начинает становиться и розовым и серым. Я бы, например... Вы не будете надо мной смеяться? — Нет! нет! — воскликнули мы все в один голос. — Я бы представила, — продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторону, — целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке — на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна. — Понимаю, понимаю, продолжайте, — значительно и мечтательно промолвил Майданов. — Вдруг — шум, хохот, факелы, бубны на берегу... Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт... только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные. Не забудьте также тигровых кож и чаш — и золота, много золота. — Где же должно быть золото? — спросил Майданов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри. — Где? На плечах, на руках, на ногах, везде. Говорят, в древности женщины золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в лодке. Девушки перестали петь свой гимн — они не могут его продолжать, — но они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из них тихо поднимается... Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются... Она перешагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту... Представьте тут дым клубами, и всё смешалось. Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу. Зинаида умолкла. («О! она полюбила!» — подумал я опять.) — И только? — спросил Майданов. — Только, — отвечала она. — Это не может быть сюжетом для целой поэмы, — важно заметил он, — но для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь. — В романтическом роде? — спросил Малевский. — Конечно, в романтическом роде, байроновском. — А по-моему, Гюго лучше Байрона, — небрежно промолвил молодой граф, — интереснее. — Гюго — писатель первоклассный, — возразил Майданов, — и мой приятель Тонкошеев, в своем испанском романе «Эль-Тровадор»... — Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? — перебила Зинаида. — Да. Это так принято у испанцев. Я хотел сказать, что Тонкошеев... — Ну, вы опять заспорите о классицизме и романтизме, — вторично перебила его Зинаида. — Давайте лучше играть... — В фанты? — подхватил Лушин. — Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.) Она подошла к окну.