Андрей Колосов — эпизод 7 из 12

В особенности боялись Щитова те самолюбивые, мечтательные и бездарные мальчики, которые по целым дням мучительно высиживают дюжину паскуднейших стишков, нараспев читают их своим друзьям и пренебрегают всяким положительным знаньем. Одного из них он просто выжил из Москвы, беспрестанно повторяя ему его же два стишка: Человек Сей неободранный скелет... Скелет рифмовал с человеком. Между тем сам Щитов тоже ведь ничего не делал и ничему не учился. Но это всё в порядке вещей. Вот этот-то Щитов, бог весть с чего, начал трунить над моей романтической привязанностью к Колосову. В первый раз я с благородным негодованием прогнал его к чёрту; во второй раз я с холодным презреньем объявил ему, что он не в состоянии судить о нашей дружбе однако ж я его не прогнал; и когда он, прощаясь со мной, заметил, что я без позволения Колосова не смею даже хвалить его, мне стало досадно; последние слова Щитова запалы мне в душу. Более двух недель я не видал Вари... Гордость, любовь, смутное ожидание множество разных чувств расшевелилось во мне... Я махнул рукой и с страшным замиранием сердца отправился один к Ивану Семенычу. Не знаю, как я добрался до знакомого домика; помню, что несколько раз садился отдыхать на дороге не от усталости, от волнения. Я вошел в переднюю и не успел еще произнести одно слово, как дверь из залы растворилась и Варя выбежала ко мне навстречу. Наконец, сказала она трепещущим голосом, где ж Андрей Николаевич? Колосов не пришел... пробормотал я с усилием. Не пришел? повторила она. Да... он велел вам сказать, что... его задержали... Я решительно не знал сам, что говорил, и не смел поднять глаза. Варя неподвижно и безмолвно стояла передо мною. Я взглянул на нее: она повернула голову в сторону; две крупные слезы медленно покатились по ее щекам. В выражении ее лица было столько внезапной, горькой скорби; борьба стыдливости, горя, доверенности ко мне так добродушно, так трогательно высказалась в невольном движении ее бедной головки, что сердце во мне перевернулось. Я подался немного вперед... она быстро вздрогнула и убежала. В зале меня встретил Иван Семеныч. Что это, батюшка, вы одни-с? спросил он меня, странно прищурив левый глаз. Один-с, отвечал я с замешательством. Сидоренко вдруг расхохотался и ушел в другую комнату. Я никогда еще не находился в таком глупейшем положении, чёрт знает что за гадость! Но делать было нечего. Я стал ходить взад и вперед по зале. Чему, думал я, засмеялся этот толстый кабан? Матрена Семеновна с чулком в руках вышла в залу и уселась у окошка. Я начал с ней разговаривать. Между тем подали чай. Варя сошла сверху, бледная и печальная. Отставной поручик острил насчет Колосова. Я, говорил он, знаю, что он за гусь; теперь, я думаю, чай, его сюда калачом не заманишь! Варя поспешно встала и ушла. Иван Семеныч посмотрел ей вслед и плутовски присвистнул. Я с недоумением взглянул на него.