Черный монах — эпизод 5 из 13

Если после моей смерти ей достанется сад и она будет хозяйкой, то, конечно, лучшего и желать нельзя. Ну, а если, не дай бог, она выйдет замуж? зашептал Егор Семеныч и испуганно посмотрел на Коврина. То-то вот и есть! Выйдет замуж, пойдут дети, тут уже о саде некогда думать. Я чего боюсь главным образом: выйдет за какого-нибудь молодца, а тот сжадничает и сдаст сад в аренду торговкам, и все пойдет к чёрту в первый же год! В нашем деле бабы бич божий! Егор Семеныч вздохнул и помолчал немного. Может, это и эгоизм, но откровенно говорю: не хочу, чтобы Таня шла замуж. Боюсь! Тут к нам ездит один ферт со скрипкой и пиликает; знаю, что Таня не пойдет за него, хорошо знаю, но видеть его не могу! Вообще, брат, я болыпой-таки чудак. Сознаюсь. Егор Семеныч встал и в волнении прошелся по комнате, и видно было, что он хочет сказать что-то очень важное, но не решается. Я тебя горячо люблю и буду говорить с тобой откровенно, решился он наконец, засовывая руки в карманы. К некоторым щекотливым вопросам я отношусь просто и говорю прямо то, что думаю, и терпеть не могу так называемых сокровенных мыслей. Говорю прямо: ты единственный человек, за которого я не побоялся бы выдать дочь. Ты человек умный, с сердцем, и не дал бы погибнуть моему любимому делу. А главная причина я тебя люблю, как сына... и горжусь тобой. Если бы у вас с Таней наладился как-нибудь роман, то что ж? я был бы очень рад и даже счастлив. Говорю это прямо, без жеманства, как честный человек. Коврин засмеялся. Егор Семенович открыл дверь, чтобы выйти, и остановился на пороге. Если бы у тебя с Таней сын родился, то я бы из него садовода сделал, сказал он, подумав. Впрочем, сие есть мечтание пустое... Спокойной ночи. Оставшись один, Коврин лег поудобнее и принялся за статьи. У одной было такое заглавие: О промежуточной культуре, у другой: Несколько слов по поводу заметки г. Z о перештыковке почвы под новый сад, у третьей: Еще об окулировке спящим глазком и все в таком роде. Но какой непокойный, неровный тон, какой нервный, почти болезненный задор! Вот статья, кажется, с самым мирным заглавием и безразличным содержанием: говорится в ней о русской антоновской яблоне. Но начинает ее Егор Семеныч с audiatur altera pars1 и кончает sapienti sat2, а между этими изречениями целый фонтан разных ядовитых слов по адресу ученого невежества наших патентованных гг. садоводов, наблюдающих природу с высоты своих кафедр, или г. Гоше, успех которого создан профанами и дилетантами, и тут же некстати натянутое и неискреннее сожаление, что мужиков, ворующих фрукты и ломающих при этом деревья, уже нельзя драть розгами. Дело красивое, милое, здоровое, но и тут страсти и война, подумал Коврин. Должно быть, везде и на всех поприщах идейные люди нервны и отличаются повышенной чувствительностью. Вероятно, это так нужно. Он вспомнил про Таню, которой так нравятся статьи Егора Семеныча. Небольшого роста, бледная, тощая, так что ключицы видно; глаза широко раскрытые, темные, умные, все куда-то вглядываются и чего-то ищут; походка, как у отца, мелкая, торопливая. Она много говорит, любит поспорить, и при этом всякую даже незначительную фразу сопровождает выразительною мимикой и жестикуляцией. Должно быть, нервна в высшей степени. Коврин стал читать дальше, но ничего не понял и бросил. Приятное возбуждение, то самое, с каким он давеча танцевал мазурку и слушал музыку, теперь томило его и вызывало в нем множество мыслей. Он поднялся и стал ходить по комнате, думая о черном монахе. Ему пришло в голову, что если этого странного, сверхъестественного монаха видел только он один, то, значит, он болен и дошел уже до галлюцинаций. Это соображение испугало его, но не надолго. Но ведь мне хорошо, и я никому не делаю зла; значит, в моих галлюцинациях нет ничего дурного, подумал он, и ему опять стало хорошо. Он сел на диван и обнял голову руками, сдерживая непонятную радость, наполнявшую все его существо, потом опять прошелся и сел за работу. Но мысли, которые он вычитывал из книги, не удовлетворяли его. Ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, поражающего. Под утро он разделся и нехотя лег в постель: надо же было спать! Когда послышались шаги Егора Семеныча, уходившего в сад, Коврин позвонил и приказал лакею принести вина. Он с наслаждением выпил несколько рюмок лафита, потом укрылся с головой; сознание его затуманилось, и он уснул. пусть выслушают другую сторону (лат.).2 умному достаточно (лат.).