Двадцать шесть и одна — эпизод 6 из 7

Таню знаешь? Ну? Ну и вот! Попробуй... Я? Ты! Ее? Это мне тьфу! Поглядим! Увидишь! Х-ха! Она тебя... Месяц сроку! Экий ты хвальбишка, солдат! Две недели! Я покажу! Кто такая? Танька! Тьфу!.. Ну, пошел прочь... мешаешь! Две недели и готово! Ах ты... Пошел, говорю! Наш пекарь вдруг освирепел и замахнулся лопатой. Солдат удивленно попятился от него, посмотрел на нас, помолчал и, тихо, зловеще сказав: Хорошо же! ушел от нас. Во время спора мы все молчали, заинтересованные им. Но когда солдат ушел, среди нас поднялся оживленный, громкий говор и шум. Кто-то крикнул пекарю: Не дело ты затеял, Павел! Работай, знай! свирепо ответил пекарь. Мы чувствовали, что солдат задет за живое и что Тане грозит опасность. Мы чувствовали это, и в то же время всех нас охватило жгучее, приятное нам любопытство что будет? Устоит ли Таня против солдата? И почти все уверенно кричали: Танька? Она устоит! Ее голыми руками не возьмешь! Нам страшно хотелось испробовать крепость нашего божка; мы напряженно доказывали друг другу, что наш божок крепкий божок и выйдет победителем из этого столкновения. Нам, наконец, стало казаться, что мы мало раззадорили солдата, что он забудет о споре и что нам нужно хорошенько разбередить его самолюбие. Мы с этого дня начали жить какой-то особенной, напряженно нервной жизнью, так еще не жили мы. Мы целые дни спорили друг с другом, как-то поумнели все, стали больше и лучше говорить. Нам казалось, что мы играем в какую-то игру с чертом и ставка с нашей стороны Таня. И когда мы узнали от булочников, что солдат начал приударять за нашей Танькой, нам сделалось жутко хорошо и до того любопытно жить, что мы даже не заметили, как хозяин, пользуясь нашим возбуждением, набавил нам работы на четырнадцать пудов теста в сутки. Мы как будто даже и не уставали от работы. Имя Тани целый день не сходило у нас с языка. И каждое утро мы ждали ее с каким-то особенным нетерпением. Иногда нам представлялось, что она войдет к нам, и уже это будет не та, прежняя Таня, а какая-то другая. Мы, однако, ничего не говорили ей о происшедшем споре. Ни о чем не спрашивали ее и по-прежнему относились к ней любовно и хорошо. Но уже в это отношение вкралось что-то новое и чуждое прежним нашим чувствам к Тане и это новое было острым любопытством, острым и холодным, как стальной нож... Братцы! Сегодня срок! сказал однажды утром пекарь, становясь к работе. Мы хорошо знали это и без его напоминания, но все-таки встрепенулись. Глядите на нее... сейчас придет! предложил пекарь. Кто-то с сожалением воскликнул: Да ведь разве глазами что увидишь! И снова между нами разгорелся живой, шумный спор. Сегодня мы узнаем наконец, насколько чист и недоступен для грязи тот сосуд, в который мы вложили наше лучшее. В это утро мы как-то сразу и впервые почувствовали, что действительно играем большую игру, что эта проба чистоты нашего божка может уничтожить его для нас. Мы все эти дни слышали, что солдат упорно и неотвязно преследует Таню, но почему-то никто из нас не спросил ее, как она относится к нему? А она продолжала аккуратно каждое утро являться к нам за крендельками и была все такая же, как всегда. И в этот день мы скоро услыхали ее голос. Арестантики! Я пришла... Мы поторопились впустить ее, и когда она вошла, то, против обыкновения, встретили ее молчанием. Глядя на нее во все глаза, мы не знали, о чем нам говорить с ней, о чем спросить ее. И стояли мы пред нею темной, молчаливой толпой. Она, видимо, удивилась непривычной для нее встрече, и вдруг мы увидели, что она побледнела, забеспокоилась, как-то завозилась на месте и сдавленным голосом спросила: Что это вы... какие? А ты? угрюмо бросил ей пекарь, не сводя с нее глаз. Что я? Н-ничего... Ну, давайте скорее крендельки... Никогда раньше она не торопила нас... Поспеешь! сказал пекарь, не двигаясь и не отрывая глаз от ее лица. Тогда она вдруг повернулась и исчезла в двери. Пекарь взялся за лопату и спокойно молвил, отворотясь к печке: Значит готово!.. Ай да солдат!.. Подлец!.. Мы, как стадо баранов, толкая друг друга, пошли к столу, молча уселись и вяло начали работать. Вскоре кто-то сказал: А может, еще...