Конек-горбунок

За горами, за лесами, За широкими морями, Против неба — на земле, Жил старик в одном селе. У старинушки три сына. Старший умный был детина, Средний сын и так и сяк, Младший вовсе был дурак. Братья сеяли пшеницу Да возили в град-столицу: Знать, столица та была Недалече от села. Там пшеницу продавали, Деньги счетом принимали И с набитою сумой Возвращалися домой.

В долгом времени аль вскоре Приключилося им горе: Кто-то в поле стал ходить И пшеницу шевелить. Мужички такой печали Отродяся не видали; Стали думать да гадать — Как бы вора соглядать; Наконец себе смекнули, Чтоб стоять на карауле, Хлеб ночами поберечь, Злого вора подстеречь.

Вот, как стало лишь смеркаться, Начал старший брат сбираться: Вынул вилы и топор И отправился в дозор. Ночь ненастная настала, На него боязнь напала, И со страхов наш мужик Закопался под сенник. Ночь проходит, день приходит; С сенника дозорный сходит И, облив себя водой, Стал стучаться под избой: «Эй вы, сонные тетери! Отпирайте брату двери, Под дождем я весь промок С головы до самых ног!» Братья двери отворили, Караульщика впустили, Стали спрашивать его: Не видал ли он чего? Караульщик помолился, Вправо, влево поклонился И, прокашлявшись, сказал: «Всю я ноченьку не спал, На мое ж притом несчастье, Было страшное ненастье: Дождь вот так ливмя и лил, Рубашонку всю смочил. Уж куда как было скучно!.. Впрочем, всё благополучно». Похвалил его отец: «Ты, Данило, молодец! Ты вот, так сказать, примерно, Сослужил мне службу верно, То есть, будучи при всем, Не ударил в грязь лицом».

Стало сызнова смеркаться, Средний брат пошел сбираться: Взял и вилы и топор И отправился в дозор. Ночь холодная настала, Дрожь на малого напала, Зубы начали плясать; Он ударился бежать — И всю ночь ходил дозором У соседки под забором. Жутко было молодцу! Но вот утро. Он к крыльцу: «Эй вы, сони! Что вы спите! Брату двери отоприте; Ночью страшный был мороз — До животиков промерз». Братья двери отворили, Караульщика впустили, Стали спрашивать его: Не видал ли он чего? Караульщик помолился, Вправо, влево поклонился И сквозь зубы отвечал: «Всю я ноченьку не спал, Да, к моей судьбе несчастной, Ночью холод был ужасный, До сердцов меня пробрал; Всю я ночку проскакал; Слишком было несподручно... Впрочем, всё благополучно». И ему сказал отец: «Ты, Гаврило, молодец!»

Стало в третий раз смеркаться, Надо младшему сбираться; Он и усом не ведет, На печи в углу поет Изо всей дурацкой мочи: «Распрекрасные вы очи!» Братья ну ему пенять, Стали в поле погонять, Но, сколь долго ни кричали, Только голос потеряли: Он ни с места. Наконец Подошел к нему отец, Говорит ему: «Послушай, Побегай в дозор, Ванюша; Я куплю тебе лубков, Дам гороху и бобов». Тут Иван с печи слезает, Малахай свой надевает, Хлеб за пазуху кладет, Караул держать идет.

Ночь настала; месяц всходит; Поле всё Иван обходит, Озираючись кругом, И садится под кустом; Звезды на небе считает Да краюшку уплетает. Вдруг о полночь конь заржал... Караульщик наш привстал, Посмотрел под рукавицу И увидел кобылицу. Кобылица та была Вся, как зимний снег, бела, Грива в землю, золотая, В мелки кольцы завитая. «Эхе-хе! Так вот какой Наш воришко!.. Но постой, Я шутить ведь не умею, Разом сяду те на шею. Вишь, какая саранча!» И, минуту улуча, К кобылице подбегает, За волнистый хвост хватает И прыгнул к ней на хребет — Только задом наперед. Кобылица молодая, Очью бешено сверкая, Змеем голову свила И пустилась как стрела. Вьется кругом над полями, Виснет пластью надо рвами, Мчится скоком по горам, Ходит дыбом по лесам, Хочет, силой аль обманом, Лишь бы справиться с Иваном; Но Иван и сам не прост — Крепко держится за хвост.

Наконец она устала. «Ну, Иван, — ему сказала, — Коль умел ты усидеть, Так тебе мной и владеть. Дай мне место для покою Да ухаживай за мною, Сколько смыслишь. Да смотри: По три утренни зари Выпущай меня на волю Погулять по чисту полю. По исходе же трех дней Двух рожу тебе коней — Да таких, каких поныне Не бывало и в помине; Да еще рожу конька Ростом только в три вершка, На спине с двумя горбами Да с аршинными ушами. Двух коней, коль хошь, продай, Но конька не отдавай Ни за пояс, ни за шапку, Ни за черную, слышь, бабку. На земле и под землей Он товарищ будет твой: Он зимой тебя согреет, Летом холодом обвеет, В голод хлебом угостит, В жажду медом напоит. Я же снова выйду в поле Силы пробовать на воле».

«Ладно», — думает Иван И в пастуший балаган Кобылицу загоняет, Дверь рогожей закрывает И, лишь только рассвело, Отправляется в село, Напевая громко песню «Ходил молодец на Пресню».

Вот он всходит на крыльцо, Вот хватает за кольцо, Что есть силы в дверь стучится, Чуть что кровля не валится, И кричит на весь базар, Словно сделался пожар. Братья с лавок поскакали, Заикаяся, вскричали: «Кто стучится сильно так?» — «Это я, Иван-дурак!» Братья двери отворили, Дурака в избу впустили И давай его ругать — Как он смел их так пугать! А Иван наш, не снимая Ни лаптей, ни малахая, Отправляется на печь И ведет оттуда речь Про ночное похожденье, Всем ушам на удивленье: «Всю я ноченьку не спал, Звезды на небе считал; Месяц, ровно, тоже светил, — Я порядком не приметил. Вдруг приходит дьявол сам, С бородою и с усам; Рожа словно как у кошки, А глаза-то — что те плошки! Вот и стал тот черт скакать И зерно хвостом сбивать. Я шутить ведь не умею — И вскочи ему на шею. Уж таскал же он, таскал, Чуть башки мне не сломал. Но и я ведь сам не промах, Слышь, держал его, как в жомах Бился, бился мой хитрец И взмолился наконец: „Не губи меня со света! Целый год тебе за это Обещаюсь смирно жить, Православных не мутить“. Я, слышь, слов-то не померил, Да чертенку и поверил». Тут рассказчик замолчал, Позевнул и задремал. Братья, сколько ни серчали, Не смогли — захохотали, Ухватившись под бока, Над рассказом дурака. Сам старик не мог сдержаться, Чтоб до слез не посмеяться, Хоть смеяться — так оно Старикам уж и грешно.

Много ль времени аль мало С этой ночи пробежало, — Я про это ничего Не слыхал ни от кого. Ну, да что нам в том за дело, Год ли, два ли пролетело, — Ведь за ними не бежать... Станем сказку продолжать. Ну-с, так вот что! Раз Данило (В праздник, помнится, то было) Натянувшись зельно пьян, Затащился в балаган. Что ж он видит? — Прекрасивых Двух коней золотогривых Да игрушечку-конька Ростом только в три вершка, На спине с двумя горбами Да с аршинными ушами. «Хм! Теперь-то я узнал, Для чего здесь дурень спал!» — Говорит себе Данило... Чудо разом хмель посбило; Вот Данило в дом бежит И Гавриле говорит: «Посмотри, каких красивых Двух коней золотогривых Наш дурак себе достал, — Ты и слыхом не слыхал». И Данило да Гаврило, Что в ногах их мочи было, По крапиве прямиком Так и дуют босиком.

Спотыкнувшися три раза, Починивши оба глаза, Потирая здесь и там, Входят братья к двум коням. Кони ржали и храпели, Очи яхонтом горели; В мелки кольца завитой, Хвост струился золотой, И алмазные копыты Крупным жемчугом обиты. Любо-дорого смотреть! Лишь царю б на них сидеть. Братья так на них смотрели, Что чуть-чуть не окривели. «Где он это их достал? — Старший среднему сказал, — Но давно уж речь ведется, Что лишь дурням клад дается, Ты ж хоть лоб себе разбей, Так не выбьешь двух рублей. Ну, Гаврило, в ту седмицу Отведем-ка их в столицу; Там боярам продадим, Деньги ровно поделим. А с деньжонками, сам знаешь, И попьешь и погуляешь, Только хлопни по мешку. А благому дураку Не достанет ведь догадки, Где гостят его лошадки: Пусть их ищет там и сям. Ну, приятель, по рукам!» Братья разом согласились, Обнялись, перекрестились И вернулися домой, Говоря промеж собой Про коней, и про пирушку, И про чудную зверушку.

Время катит чередом, Час за часом, день за днем, — И на первую седмицу Братья едут в град-столицу, Чтоб товар свой там продать И на пристани узнать, Не пришли ли с кораблями Немцы в город за холстами И нейдет ли царь Салтан Бусурманить христиан. Вот иконам помолились, У отца благословились, Взяли двух коней тайком И отправились тишком.

Вечер к ночи пробирался; На ночлег Иван собрался; Вдоль по улице идет, Ест краюшку да поет. Вот он поля достигает, Руки в боки подпирает И с прискочкой, словно пан, Боком входит в балаган. Всё по-прежнему стояло, Но коней как не бывало; Лишь игрушка-горбунок У его вертелся ног, Хлопал с радости ушами Да приплясывал ногами. Как завоет тут Иван, Опершись о балаган: «Ой вы, кони буры-сивы, Добры кони златогривы! Я ль вас, други, не ласкал, Да какой вас черт украл? Чтоб пропасть ему, собаке! Чтоб издохнуть в буераке! Чтоб ему на том свету Провалиться на мосту! Ой вы, кони буры-сивы, Добры кони златогривы!»

Тут конек ему заржал. «Не тужи, Иван, — сказал, — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю. Ты на черта не клепли: Братья коников свели. Ну, да что болтать пустое, Будь, Иванушка, в покое. На меня скорей садись, Только знай себе держись; Я хоть росту небольшого, Да сменю коня другого: Как пущусь да побегу, Так и беса настигу».

Тут конек пред ним ложится; На конька Иван садится, Уши в загреби берет, Что есть мочушки ревет. Горбунок-конек встряхнулся, Встал на лапки, встрепенулся, Хлопнул гривкой, захрапел И стрелою полетел; Только пыльными клубами Вихорь вился под ногами. И в два мига, коль не в миг, Наш Иван воров настиг.

Братья то есть испугались, Зачесались и замялись, А Иван им стал кричать: «Стыдно, братья, воровать! Хоть Ивана вы умнее, Да Иван-то вас честнее: Он у вас коней не крал». Старший, корчась, тут сказал: «Дорогой наш брат Иваша! Что переться — дело наше! Но возьми же ты в расчет Некорыстный наш живот. Сколь пшеницы мы ни сеем, Чуть насущный хлеб имеем. А коли неурожай, Так хоть в петлю полезай! Вот в такой большой печали Мы с Гаврилой толковали Всю намеднишнюю ночь — Чем бы горюшку помочь? Так и этак мы решили, Наконец вот так вершили, Чтоб продать твоих коньков Хошь за тысячу рублёв. А в спасибо, молвить к слову, Привезти тебе обнову — Красну шапку с позвонком Да сапожки с каблучком. Да к тому ж старик неможет, Работать уже не может, А ведь надо ж мыкать век, — Сам ты умный человек!» — «Ну, коль этак, так ступайте Говорит Иван, — продайте Златогривых два коня. Да возьмите ж и меня». Братья больно покосились, Да нельзя же! согласились.

Стало на небе темнеть; Воздух начал холодеть. Вот, чтоб им не заблудиться, Решено остановиться. Под навесами ветвей Привязали всех коней, Принесли с естным лукошко, Опохмелились немножко И пошли, что боже даст, Кто во что из них горазд.

Вот Данило вдруг приметил, Что огонь вдали засветил. На Гаврилу он взглянул, Левым глазом подмигнул И прикашлянул легонько, Указав огонь тихонько; Тут в затылке почесал, «Эх, как тёмно! — он сказал. — Хоть бы месяц этак в шутку К нам проглянул на минутку, Всё бы легче. А теперь, Право, хуже мы тетерь... Да постой-ка... Мне сдается, Что дымок там светлый вьется. Видишь, эвон!.. Так и есть!.. Вот бы курево развесть! Чудо было б!.. А послушай, Побегай-ка, брат Ванюша. А, признаться, у меня Ни огнива, ни кремня». Сам же думает Данило: «Чтоб тебя там задавило!» А Гаврило говорит: «Кто-петь знает, что горит! Коль станичники пристали — Поминай его, как звали!»

Всё пустяк для дурака, Он садится на конька, Бьет в круты бока ногами, Теребит его руками, Изо всех горланит сил... Конь взвился, и след простыл. «Буди с нами крестна сила! — Закричал тогда Гаврило, Оградясь крестом святым. — Что за бес такой под ним!»

Огонек горит светлее, Горбунок бежит скорее. Вот уж он перед огнем. Светит поле, словно днем; Чудный свет кругом струится, Но не греет, не дымится. Диву дался тут Иван. «Что, — сказал он, — за шайтан! Шапок с пять найдется свету, А тепла и дыму нету; Эко чудо-огонек!»

Говорит ему конек: «Вот уж есть чему дивиться! Тут лежит перо Жар-птицы. Но для счастья своего Не бери себе его. Много, много непокою Принесет оно с собою». — «Говори ты! Как не так!» — Про себя ворчит дурак; И, подняв перо Жар-птицы, Завернул его в тряпицы, Тряпки в шапку положил И конька поворотил. Вот он к братьям приезжает И на спрос их отвечает: «Как туда я доскакал, Пень горелый увидал; Уж над ним я бился, бился, Так что чуть не надсадился; Раздувал его я с час. Нет ведь, черт возьми, угас!» Братья целу ночь не спали, Над Иваном хохотали; А Иван под воз присел, Вплоть до утра прохрапел.

Тут коней они впрягали И в столицу приезжали, Становились в конный ряд Супротив больших палат.

В той столице был обычай: Коль не скажет городничий — Ничего не покупать, Ничего не продавать. Вот обедня наступает; Городничий выезжает В туфлях, в шапке меховой, С сотней стражи городской. Рядом едет с ним глашатый, Длинноусый, бородатый; Он в злату трубу трубит, Громким голосом кричит: «Гости! Лавки отпирайте, Покупайте, продавайте; А надсмотрщикам сидеть Подле лавок и смотреть, Чтобы не было содому, Ни давёжа, ни погрому, И чтобы никой урод Не обманывал народ!» Гости лавки отпирают, Люд крещеный закликают: «Эй, честные господа, К нам пожалуйте сюда! Как у нас ли тары-бары, Всяки разные товары!» Покупалыцики идут, У гостей товар берут; Гости денежки считают Да надсмотрщикам мигают.

Между тем градской отряд Приезжает в конный ряд; Смотрит — давка от народу, Нет ни выходу, ни входу; Так кишма вот и кишат, И смеются, и кричат. Городничий удивился, Что народ развеселился, И приказ отряду дал, Чтоб дорогу прочищал. «Эй вы, черти босоноги! Прочь с дороги! Прочь с дороги!» Закричали усачи И ударили в бичи. Тут народ зашевелился, Шапки снял и расступился.

Пред глазами конный ряд; Два коня в ряду стоят, Молодые, вороные, Вьются гривы золотые, В мелки кольцы завитой, Хвост струится золотой... Наш старик, сколь ни был пылок, Долго тер себе затылок. «Чуден, — молвил, — божий свет, Уж каких чудес в нем нет!» Весь отряд тут поклонился, Мудрой речи подивился. Городничий между тем Наказал престрого всем, Чтоб коней не покупали, Не зевали, не кричали; Что он едет ко двору Доложить о всем царю. И, оставив часть отряда, Он поехал для доклада.

Приезжает во дворец. «Ты помилуй, царь-отец, — Городничий восклицает И всем телом упадает, — Не вели меня казнить, Прикажи мне говорить!» Царь изволил молвить: «Ладно, Говори, да только складно». — «Как умею, расскажу: Городничим я служу, Верой-правдой исправляю Эту должность...» — «Знаю, знаю!» — «Вот сегодня, взяв отряд, Я поехал в конный ряд. Приезжаю — тьма народу! Ну, ни выходу, ни входу. Что тут делать?.. Приказал Гнать народ, чтоб не мешал. Так и сталось, царь-надёжа! И поехал я — и что же? Предо мною конный ряд; Два коня в ряду стоят, Молодые, вороные, Вьются гривы золотые, В мелки кольцы завитой, Хвост струится золотой, И алмазные копыты Крупным жемчугом обиты».

Царь не мог тут усидеть, «Надо коней поглядеть, — Говорит он. — Да не худо И завесть такое чудо. Гей, повозку мне!» — И вот Уж повозка у ворот. Царь умылся, нарядился И на рынок покатился; За царем стрельцов отряд.

Вот он въехал в конный ряд. На колени все тут пали И «ура» царю кричали. Царь раскланялся и вмиг Молодцом с повозки прыг... Глаз своих с коней не сводит, Справа, слева к ним заходит, Словом ласковым зовет, По спине их тихо бьет, Треплет шею их крутую, Гладит гриву золотую, И, довольно насмотрясь, Он спросил, оборотясь К окружавшим: «Эй, ребята! Чьи такие жеребята? Кто хозяин?» — Тут Иван, Руки в боки, словно пан, Из-за братьев выступает И, надувшись, отвечает: «Эта пара, царь, моя, И хозяин — тоже я». — «Ну, я пару покупаю! Продаешь ты?» — «Нет, меняю». — «Что в промен берешь добра?» — «Два-пять шапок серебра». — «То есть это будет десять». Царь тотчас велел отвесить И, по милости своей, Дал в прибавок пять рублей. Царь-то был великодушный!

Повели коней в конюшни Десять конюхов седых, Все в нашивках золотых, Все с цветными кушаками И с сафьянными бичами. Но дорогой, как на смех, Кони с ног их сбили всех, Все уздечки разорвали И к Ивану прибежали.

Царь отправился назад, Говорит ему: «Ну, брат, Пара нашим не дается: Делать нечего, придется Во дворце тебе служить. Будешь в золоте ходить, В красно платье наряжаться, Словно в масле сыр кататься, Всю конюшенну мою Я в приказ тебе даю, Царско слово в том порука. Что, согласен?» — «Эка штука! Во дворце я буду жить, Буду в золоте ходить, В красно платье наряжаться, Словно в масле сыр кататься, Весь конюшенный завод Царь в приказ мне отдает; То есть я из огорода Стану царский воевода. Чудно дело! Так и быть, Стану, царь, тебе служить. Только, чур, со мной не драться И давать мне высыпаться, А не то я был таков!»

Тут он кликнул скакунов И пошел вдоль по столице, Сам махая рукавицей, И под песню дурака Кони пляшут трепака; А конек его — горбатко — Так и ломится вприсядку, К удивленью людям всем.

Два же брата между тем Деньги царски получили, В опояски их зашили, Постучали ендовой И отправились домой. Дома дружно поделились, Оба враз они женились, Стали жить да поживать Да Ивана поминать.

Зачинается рассказ От Ивановых проказ, И от сивка, и от бурка, И от вещего коурка. Козы на море ушли; Горы лесом поросли; Конь с златой узды срывался, Прямо к солнцу поднимался; Лес стоячий под ногой, Сбоку облак громовой; Ходит облак и сверкает, Гром по небу рассыпает. Это присказка: пожди, Сказка будет впереди. Как на море-окияне, И на острове Буяне Новый гроб в лесу стоит, В гробе девица лежит; Соловей над гробом свищет; Черный зверь в дубраве рыщет. Это присказка, а вот — Сказка чередом пойдет.

Ну, так видите ль, миряне, Православны христиане, Наш удалый молодец Затесался во дворец; При конюшне царской служит И нисколько не потужит Он о братьях, об отце В государевом дворце. Да и что ему до братьев? У Ивана красных платьев, Красных шапок, сапогов Чуть не десять коробов; Ест он сладко, спит он столько, Что раздолье да и только!

Вот неделей через пять Начал спальник примечать... Надо молвить, этот спальник До Ивана был начальник Над конюшней надо всей, Из боярских слыл детей; Так не диво, что он злился На Ивана и божился, Хоть пропасть, а пришлеца Потурить вон из дворца. Но, лукавство сокрывая, Он для всякого случая Притворился, плут, глухим, Близоруким и немым; Сам же думает; «Постой-ка, Я те двину, неумойка!» Так неделей через пять Спальник начал примечать, Что Иван коней не холит, И не чистит, и не школит; Но при всем том два коня Словно лишь из-под гребня: Чисто-начисто обмыты, Гривы в косы перевиты, Челки собраны в пучок, Шерсть — ну, лоснится, как шелк; В стойлах — свежая пшеница, Словно тут же и родится, И в чанах больших сыта Будто только налита. «Что за притча тут такая? — Спальник думает, вздыхая. — Уж не ходит ли, постой, К нам проказник домовой? Дай-ка я подкараулю, А нешто, так я и пулю, Не смигнув, умею слить, — Лишь бы дурня уходить. Донесу я в думе царской, Что конюший государской — Бесурманин, ворожей, Чернокнижник и злодей; Что он с бесом хлеб-соль водит, В церковь божию не ходит, Католицкий держит крест И постами мясо ест». В тот же вечер этот спальник, Прежний конюших начальник, В стойлы спрятался тайком И обсыпался овсом.

Вот и полночь наступила. У него в груди заныло: Он ни жив ни мертв лежит, Сам молитвы всё творит. Ждет суседки... Чу! всамделе, Двери глухо заскрыпели. Кони топнули, и вот Входит старый коновод. Дверь задвижкой запирает, Шапку бережно скидает, На окно ее кладет И из шапки той берет В три завернутый тряпицы Царский клад — перо Жар-птицы. Свет такой тут заблистал, Что чуть спальник не вскричал, И от страху так забился, Что овес с него свалился. Но суседке невдомек! Он кладет перо в сусек, Чистить коней начинает, Умывает, убирает, Гривы длинные плетет, Разны песенки поет. А меж тем, свернувшись клубом, Поколачивая зубом, Смотрит спальник, чуть живой, Что тут деет домовой. Что за бес! Нешто нарочно Прирядился плут полночный: Нет рогов, ни бороды, Ражий парень, хоть куды! Волос гладкий, сбоку ленты, На рубашке прозументы, Сапоги как ал сафьян, — Ну точнехонько Иван. Что за диво? Смотрит снова Наш глазей на домового... «Э! так вот что! — наконец Проворчал себе хитрец. — Ладно, завтра ж царь узнает, Что твой глупый ум скрывает. Подожди лишь только дня, Будешь помнить ты меня!» А Иван, совсем не зная, Что ему беда такая Угрожает, всё плетет Гривы в косы да поет; А убрав их, в оба чана Нацедил сыты медвяной И насыпал дополна Белоярого пшена. Тут, зевнув, перо Жар-птицы Завернул опять в тряпицы, Шапку под ухо — и лег У коней близ задних ног.

Только начало зориться, Спальник начал шевелиться, И, услыша, что Иван Так храпит, как Еруслан, Он тихонько вниз слезает И к Ивану подползает, Пальцы в шапку запустил, Хвать перо — и след простыл.

Царь лишь только пробудился, Спальник наш к нему явился, Стукнул крепко об пол лбом И запел царю потом: «Я с повинной головою, Царь, явился пред тобою, Не вели меня казнить, Прикажи мне говорить». — «Говори, не прибавляя, — Царь сказал ему, зевая, — Если ж ты да будешь врать, То кнута не миновать». Спальник наш, собравшись с силой, Говорит царю: «Помилуй! Вот те истинный Христос, Справедлив мой, царь, донос. Наш Иван, то всякий знает, От тебя, отец, скрывает, Но не злато, не сребро — Жароптицево перо...» — «Жароптицево?.. Проклятый! И он смел такой богатый... Погоди же ты, злодей! Не минуешь ты плетей!..» — «Да и то ль еще он знает? — Спальник тихо продолжает, Изогнувшися. — Добро! Пусть имел бы он перо; Да и самую Жар-птицу Во твою, отец, светлицу, Коль приказ изволишь дать, Похваляется достать». И доносчик с этим словом, Скрючась обручем таловым, Ко кровати подошел, Подал клад — и снова в пол.

Царь смотрел и дивовался, Гладил бороду, смеялся И скусил пера конец. Тут, уклав его в ларец, Закричал (от нетерпенья), Подтвердив свое веленье Быстрым взмахом кулака: «Гей! Позвать мне дурака!»

И посыльные дворяна Побежали по Ивана, Но, столкнувшись все в углу, Растянулись на полу. Царь тем много любовался И до колотья смеялся. А дворяна, усмотря, Что смешно то для царя, Меж собой перемигнулись И вдругорядь растянулись. Царь тем так доволен был, Что их шапкой наградил. Тут посыльные дворяна Вновь пустились звать Ивана И на этот уже раз Обошлися без проказ.

Вот к конюшне прибегают, Двери настежь отворяют И ногами дурака Ну толкать во все бока. С полчаса над ним возились, Но его не добудились; Наконец уж рядовой Разбудил его метлой.

«Что за челядь тут такая? — Говорит Иван, вставая. — Как хвачу я вас бичом, Так не станете потом Без пути будить Ивана!» Говорят ему дворяна: «Царь изволил приказать Нам тебя к нему позвать». — «Царь?.. Ну ладно! Вот сряжуся И тотчас к нему явлюся», — Говорит послам Иван. Тут надел он свой кафтан, Опояской подвязался, Приумылся, причесался, Кнут свой сбоку прицепил, Словно утица поплыл.

Вот Иван к царю явился, Поклонился, подбодрился, Крякнул дважды и спросил: «А пошто меня будил?» Царь, прищурясь глазом левым, Закричал к нему со гневом, Приподнявшися: «Молчать! Ты мне должен отвечать: В силу коего указа Скрыл от нашего ты глаза Наше царское добро — Жароптицево перо? Что я — царь али боярин? Отвечай сейчас, татарин!» Тут Иван, махнув рукой, Говорит царю: «Постой! Я те шапки, ровно, не дал, Как же ты о том проведал? Что ты — ажно ты пророк? Ну, да что, сади в острог, Прикажи сейчас хоть в палки — Нет пера, да и шабалки!..» — «Отвечай же! Запорю!..» — «Я те толком говорю: Нет пера! Да, слышь, откуда Мне достать такое чудо?» Царь с кровати тут вскочил И ларец с пером открыл. «Что? Ты смел еще переться? Да уж нет, не отвертеться! Это что? А?» Тут Иван Задрожав, как лист в буран, Шапку выронил с испуга. «Что, приятель, видно, туго? — Молвил царь. — Постой-ка, брат!..» — «Ох, помилуй, виноват! Отпусти вину Ивану, Я вперед уж врать не стану». И, закутавшись в полу, Растянулся на полу. «Ну, для первого случаю Я вину тебе прощаю, — Царь Ивану говорит. — Я, помилуй бог, сердит! И с сердцов иной порою Чуб сниму и с головою. Так вот, видишь, я каков! Но, сказать без дальних слов, Я узнал, что ты Жар-птицу В нашу царскую светлицу, Если б вздумал приказать, Похваляешься достать. Ну, смотри ж, не отпирайся И достать ее старайся». Тут Иван волчком вскочил. «Я того не говорил, — Закричал он, утираясь, — О пере не запираюсь, Но о птице, как ты хошь, Ты напраслину ведешь». Царь, затрясши бородою: «Что? Рядиться мне с тобою? — Закричал он. — Но смотри! Если ты недели в три Не достанешь мне Жар-птицу В нашу царскую светлицу, То, клянуся бородой, Ты поплатишься со мной: На правеж — в решетку — на кол! Вон, холоп!» Иван заплакал И пошел на сеновал, Где конек его лежал.

Горбунок, его почуя, Дрягнул было плясовую; Но, как слезы увидал, Сам чуть-чуть не зарыдал. «Что, Иванушка, невесел? Что головушку повесил? — Говорил ему конек, У его вертяся ног. — Не утайся предо мною, Всё скажи, что за душою; Я помочь тебе готов. Аль, мой милый, нездоров? Аль попался к лиходею?» Пал Иван к коньку на шею, Обнимал и целовал, «Ох, беда, конек! — сказал. — Царь велит достать Жар-птицу В государскую светлицу. Что мне делать, горбунок?» Говорит ему конек: «Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю. Оттого беда твоя, Что не слушался меня: Помнишь, ехав в град-столицу, Ты нашел перо Жар-птицы; Я сказал тебе тогда: Не бери, Иван, — беда! Много, много непокою Принесет оно с собою. Вот теперя ты узнал, Правду ль я тебе сказал. Но, сказать тебе по дружбе, Это — службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди, Ты к царю теперь поди И скажи ему открыто: „Надо, царь, мне два корыта Белоярого пшена Да заморского вина. Да вели поторопиться: Завтра, только зазорится, Мы отправимся в поход“».

Вот Иван к царю идет, Говорит ему открыто: «Надо, царь, мне два корыта Белоярого пшена Да заморского вина. Да вели поторопиться: Завтра, только зазорится, Мы отправимся в поход». Царь тотчас приказ дает, Чтоб посыльные дворяна Всё сыскали для Ивана, Молодцом его назвал И «счастливый путь!» сказал.

На другой день, утром рано, Разбудил конек Ивана: «Гей! хозяин! полно спать! Время дело исправлять!» Вот Иванушка поднялся, В путь-дорожку собирался. Взял корыта, и пшено, И заморское вино; Потеплее приоделся, На коньке своем уселся, Вынул хлеба ломоток И поехал на восток — Доставать тоё Жар-птицу.

Едут целую седмицу, Напоследок, в день осьмой, Приезжают в лес густой. Тут сказал конек Ивану: «Ты увидишь здесь поляну; На поляне той гора Вся из чистого сребра; Вот сюда-то до зарницы Прилетают жары-птицы Из ручья воды испить; Тут и будем их ловить». И, окончив речь к Ивану, Выбегает на поляну. Что за поле! Зелень тут Словно камень изумруд, Ветерок над нею веет, Так вот искорки и сеет, А по зелени цветы Несказанной красоты. А на той ли на поляне, Словно вал на океане, Возвышается гора Вся из чистого сребра. Солнце летними лучами Красит всю ее зарями, В сгибах золотом бежит, На верхах свечой горит.

Вот конек по косогору Поднялся на эту гору, Версту, другу пробежал, Устоялся и сказал: «Скоро ночь, Иван, начнется, И тебе стеречь придется. Ну, в корыто лей вино И с вином мешай пшено. А чтоб быть тебе закрыту, Ты под то подлезь корыто, Втихомолку примечай, Да смотри же, не зевай. До восхода, слышь, зарницы Прилетят сюда жар-птицы И начнут пшено клевать Да по-своему кричать. Ты, которая поближе, И схвати ее, смотри же! А поймаешь птицу-жар — И кричи на весь базар; Я тотчас к тебе явлюся». — «Ну, а если обожгуся? — Говорит коньку Иван, Расстилая свой кафтан. — Рукавички взять придется: Чай, плутовка больно жгется». Тут конек из глаз исчез, А Иван, кряхтя, подлез Под дубовое корыто И лежит там как убитый.

Вот полночною порой Свет разлился над горой, Будто полдни наступают: Жары-птицы налетают; Стали бегать и кричать И пшено с вином клевать. Наш Иван, от них закрытый, Смотрит птиц из-под корыта И толкует сам с собой, Разводя вот так рукой: «Тьфу ты, дьявольская сила! Эк их, дряни, привалило! Чай, их тут десятков с пять. Кабы всех переимать — То-то было бы поживы! Неча молвить, страх красивы! Ножки красные у всех, А хвосты-то — сущий смех! Чай, таких у куриц нету. А уж сколько, парень, свету — Словно батюшкина печь!» И, скончав такую речь Сам с собою под лазейкой, Наш Иван ужом да змейкой Ко пшену с вином подполз — Хвать одну из птиц за хвост. «Ой! Конечек-горбуночек! Прибегай скорей, дружочек! Я ведь птицу-то поймал!» — Так Иван-дурак кричал. Горбунок тотчас явился. «Ай, хозяин, отличился! — Говорит ему конек. — Ну, скорей ее в мешок! Да завязывай тужее; А мешок привесь на шею, Надо нам в обратный путь». — «Нет, дай птиц-то мне пугнуть! — Говорит Иван. — Смотри-ка, Вишь, надселися от крика!» И, схвативши свой мешок, Хлещет вдоль и поперек. Ярким пламенем сверкая, Встрепенулася вся стая, Кругом огненным свилась И за тучи понеслась. А Иван наш вслед за ними Рукавицами своими Так и машет и кричит, Словно щелоком облит. Птицы в тучах потерялись; Наши путники собрались, Уложили царский клад И вернулися назад. Вот приехали в столицу. «Что, достал ли ты Жар-птицу?» — Царь Ивану говорит, Сам на спальника глядит. А уж тот, нешто от скуки, Искусал себе все руки. «Разумеется, достал», — Наш Иван царю сказал. «Где ж она?» — «Постой немножко, Прикажи сперва окошко В почивальне затворить, Знашь, чтоб темень сотворить». Тут дворяна побежали И окошко затворяли. Вот Иван мешок на стол: «Ну-ка, бабушка, пошел!» Свет такой тут вдруг разлился, Что весь люд рукой закрылся. Царь кричит на весь базар: «Ахти, батюшки, пожар! Эй, решеточных сзывайте! Заливайте! Заливайте!» — «Это, слышь ты, не пожар, — Это свет от птицы-жар, — Молвил ловчий, сам со смеху Надрываяся. — Потеху Я привез те, осударь!» Говорит Ивану царь: «Вот люблю дружка Ванюшу! Взвеселил мою ты душу, И на радости такой — Будь же царский стремянной!»

Это видя, хитрый спальник, Прежний конюших начальник, Говорит себе под нос: «Нет, постой, молокосос! Не всегда тебе случится Так канальски отличиться. Я те снова подведу, Мой дружочек, под беду!»

Через три потом недели Вечерком одним сидели В царской кухне повара И служители двора, Попивали мед из жбана Да читали Еруслана. «Эх! — один слуга сказал, — Как севодни я достал От соседа чудо-книжку! В ней страниц не так чтоб слишком, Да и сказок только пять, А уж сказки — вам сказать, Так не можно надивиться; Надо ж этак умудриться!» Тут все в голос: «Удружи! Расскажи, брат, расскажи!» — «Ну, какую ж вы хотите? Пять ведь сказок; вот смотрите: Перва сказка о бобре , А вторая о царе ; Третья... дай бог память... точно! О боярыне восточной ; Вот в четвертой: князь Бобыл ; В пятой... в пятой... эх, забыл! В пятой сказке говорится... Так в уме вот и вертится...» — «Ну, да брось ее!» — «Постой!..» — «О красотке, что ль, какой?» — «Точно! В пятой говорится О прекрасной Царь-девице . Ну, которую ж, друзья, Расскажу сегодня я?» — «Царь-девицу! — все кричали. — О царях мы уж слыхали, Нам красоток-то скорей! Их и слушать веселей». И слуга, усевшись важно, Стал рассказывать протяжно:

«У далеких немских стран Есть, ребята, окиян. По тому ли окияну Ездят только бесурманы; С православной же земли Не бывали николи Ни дворяне, ни миряне На поганом окияне. От гостей же слух идет, Что девица там живет; Но девица не простая, Дочь, вишь, Месяцу родная, Да и Солнышко ей брат. Та девица, говорят, Ездит в красном полушубке, В золотой, ребята, шлюпке И серебряным веслом Самолично правит в нем; Разны песни попевает И на гусельцах играет...»

Спальник тут с полатей скок — И со всех обеих ног Во дворец к царю пустился И как раз к нему явился, Стукнул крепко об пол лбом И запел царю потом: «Я с повинной головою, Царь, явился пред тобою, Не вели меня казнить, Прикажи мне говорить!» — «Говори, да правду только, И не ври, смотри, нисколько!» — Царь с кровати закричал. Хитрый спальник отвечал: «Мы сегодня в кухне были, За твое здоровье пили, А один из дворских слуг Нас забавил сказкой вслух; В этой сказке говорится О прекрасной Царь-девице. Вот твой царский стремянной Поклялся твоей брадой, Что он знает эту птицу — Так он назвал Царь-девицу, — И ее, изволишь знать, Похваляется достать». Спальник стукнул об пол снова. «Гей, позвать мне стремяннова!» — Царь посыльным закричал. Спальник тут за печку стал; А посыльные дворяна Побежали по Ивана, В крепком сне его нашли И в рубашке привели.

Царь так начал речь: «Послушай На тебя донос, Ванюша. Говорят, что вот сейчас Похвалялся ты для нас Отыскать другую птицу, Сиречь молвить, Царь-девицу...» — «Что ты, что ты, бог c тобой! — Начал царский стремянной. — Чай, спросонков, я толкую, Штуку выкинул такую. Да хитри себе как хошь, А меня не проведешь». Царь, затрясши бородою: «Что? Рядиться мне с тобою? — Закричал он. — Но смотри, Если ты недели в три Не достанешь Царь-девицу В нашу царскую светлицу, То, клянуся бородой, Ты поплатишься со мной: На правёж — в решетку — на кол! Вон, холоп!» Иван заплакал И пошел на сеновал, Где конек его лежал.

«Что, Иванушка, невесел? Что головушку повесил? — Говорит ему конек. — Аль, мой милый, занемог? Аль попался к лиходею?» Пал Иван к коньку на шею, Обнимал и целовал. «Ох, беда, конек! — сказал. — Царь велит в свою светлицу Мне достать, слышь, Царь-девицу. Что мне делать, горбунок?» Говорит ему конек: «Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю. Оттого беда твоя, Что не слушался меня. Но, сказать тебе по дружбе, Это — службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Ты к царю теперь поди И скажи: „Ведь для поимки Надо, царь, мне две ширинки, Шитый золотом шатер Да обеденный прибор — Весь заморского варенья, И сластей для прохлажденья“».

Вот Иван к царю идет И такую речь ведет: «Для царевниной поимки Надо, царь, мне две ширинки, Шитый золотом шатер Да обеденный прибор — Весь заморского варенья, И сластей для прохлажденья». — «Вот давно бы так, чем нет», — Царь с кровати дал ответ И велел, чтобы дворяна Всё сыскали для Ивана, Молодцом его назвал И «счастливый путь!» сказал.

На другой день, утром рано, Разбудил конек Ивана: «Гей, хозяин! полно спать! Время дело исправлять!» Вот Иванушка поднялся, В путь-дорожку собирался, Взял ширинки и шатер Да обеденный прибор — Весь заморского варенья, И сластей для прохлажденья; Всё в мешок дорожный склал И веревкой завязал, Потеплее приоделся, На коньке своем уселся, Вынул хлеба ломоток И поехал на восток По тоё ли Царь-девицу.

Едут целую седмицу, Напоследок, в день осьмой, Приезжают в лес густой. Тут сказал конек Ивану: «Вот дорога к окияну, И на нем-то круглый год Та красавица живет; Два раза она лишь сходит С окияна и приводит Долгий день на землю к нам. Вот увидишь завтра сам». И, окончив речь к Ивану, Выбегает к окияну, На котором белый вал Одинешенек гулял. Тут Иван с конька слезает, А конек ему вещает: «Ну, раскидывай шатер, На ширинку ставь прибор Из заморского варенья И сластей для прохлажденья. Сам ложися за шатром Да смекай себе умом. Видишь, шлюпка вон мелькает... То царевна подплывает. Пусть в шатер она войдет, Пусть покушает, попьет; Вот как в гусли заиграет — Знай, уж время наступает. Ты тотчас в шатер вбегай, Ту царевну сохватай И держи ее сильнее, Да зови меня скорее. Я на первый твой приказ Прибегу к тебе как раз, И поедем... Да смотри же, Ты гляди за ней поближе, Если ж ты ее проспишь, Так беды не избежишь». Тут конек из глаз сокрылся, За шатер Иван забился И давай диру вертеть, Чтоб царевну подсмотреть.

Ясный полдень наступает, Царь-девица подплывает, Входит с гуслями в шатер И садится за прибор. «Хм! Так вот та Царь-девица! Как же в сказках говорится, — Рассуждает стремянной, — Что куда красна собой Царь-девица, так что диво! Эта вовсе не красива: И бледна-то, и тонка, Чай, в обхват-то три вершка; А ножонка-то, ножонка! Тьфу ты! Словно у цыпленка! Пусть полюбится кому, Я и даром не возьму». Тут царевна заиграла И столь сладко припевала, Что Иван, не зная как, Прикорнулся на кулак И под голос тихий, стройный Засыпает преспокойно.

Запад тихо догорал, Вдруг конек ⟨над⟩ ним заржал И, толкнув его копытом Крикнул голосом сердитым: «Спи любезный, до звезды! Высыпай себе беды, Не меня ведь вздернут на кол!» Тут Иванушка заплакал И, рыдаючи, просил, Чтоб конек его простил: «Отпусти вину Ивану, Я вперед уж спать не стану». — «Ну, уж бог тебя простит! — Горбунок ему кричит. — Всё поправим, может статься, Только, чур, не засыпаться; Завтра, рано поутру, К златошвейному шатру Приплывет опять девица Меду сладкого напиться. Если ж снова ты заснешь, Головы уж не снесешь». Тут конек опять сокрылся; А Иван сбирать пустился Острых камней и гвоздей От разбитых кораблей Для того, чтоб уколоться, Если вновь ему вздремнется.

На другой день, поутру, К златошвейному шатру Царь-девица подплывает, Шлюпку на берег бросает, Входит с гуслями в шатер И садится за прибор... Вот царевна заиграла И столь сладко припевала, Что Иванушке опять Захотелося поспать. «Нет, постой же ты, дрянная! — Говорит Иван, вставая. — Ты вдругорядь не уйдешь И меня не проведешь». Тут в шатер Иван вбегает, Косу длинную хватает... «Ой, беги, конек, беги! Горбунок мой, помоги!» Вмиг конек к нему явился, «Ай, хозяин, отличился! Ну, садись же поскорей Да держи ее плотней!»

Вот столицы достигает. Царь к царевне выбегает, За белы руки берет, Во дворец ее ведет И садит за стол дубовый И под занавес шелковый, В глазки с нежностью глядит, Сладки речи говорит: «Бесподобная девица! Согласися быть царица! Я тебя едва узрел — Сильной страстью воскипел. Соколины твои очи Не дадут мне спать средь ночи И во время бела дня Ох! измучают меня. Молви ласковое слово! Всё для свадьбы уж готово; Завтра ж утром, светик мой, Обвенчаемся с тобой И начнем жить припевая». А царевна молодая, Ничего не говоря, Отвернулась от царя. Царь нисколько не сердился, Но сильней еще влюбился; На колен пред нею стал, Ручки нежно пожимал И балясы начал снова: «Молви ласковое слово! Чем тебя я огорчил? Али тем, что полюбил? О, судьба моя плачевна!» Говорит ему царевна: «Если хочешь взять меня, То доставь ты мне в три дня Перстень мой из окияна!» — «Гей! Позвать ко мне Ивана!» — Царь поспешно закричал И чуть сам не побежал.

Вот Иван к царю явился, Царь к нему оборотился И сказал ему: «Иван! Поезжай на окиян; В окияне том хранится Перстень, слышь ты, Царь-девицы, Коль достанешь мне его, Задарю тебя всего». — «Я и с первой-то дороги Волочу насилу ноги — Ты опять на окиян!» — Говорит царю Иван. «Как же, плут, не торопиться: Видишь, я хочу жениться, — Царь со гневом закричал И ногами застучал. — У меня не отпирайся, А скорее отправляйся!» Тут Иван хотел идти. «Эй, послушай! По пути, — Говорит ему царица, — Заезжай ты поклониться В изумрудный терем мой Да скажи моей родной: Дочь ее узнать желает, Для чего она скрывает По три ночи, по три дня Лик свой ясный от меня? И зачем мой братец красный Завернулся в мрак ненастный И в туманной вышине Не пошлет луча ко мне? Не забудь же!» — «Помнить буду, Если только не забуду; Да ведь надо же узнать, Кто те братец, кто те мать, Чтоб в родне-то нам не сбиться». Говорит ему царица: «Месяц — мать мне, Солнце — брат». — «Да смотри, в три дня назад!» — Царь-жених к тому прибавил. Тут Иван царя оставил И пошел на сеновал, Где конек его лежал.

«Что, Иванушка, невесел? Что головушку повесил?» — Говорит ему конек, «Помоги мне, горбунок! Видишь, вздумал царь жениться, Знашь, на тоненькой царице, Так и шлет на окиян, — Говорит коньку Иван, — Дал мне сроку три дня только; Тут попробовать изволь-ка Перстень дьявольский достать! Да велела заезжать Эта тонкая царица Где-то в терем поклониться Солнцу, Месяцу, притом И спрошать кое об чем...» Тут конек: «Сказать по дружбе, Это — службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Ты теперя спать поди; А назавтра, утром рано, Мы поедем к окияну».

На другой день наш Иван, Взяв три луковки в карман, Потеплее приоделся, На коньке своем уселся И поехал в дальний путь... Дайте, братцы, отдохнуть!

Та-ра-ра-ли, та-ра-ра! Вышли кони со двора; Вот крестьяне их поймали Да покрепче привязали. Сидит ворон на дубу, Он играет во трубу; Как во трубушку играет, Православных потешает: «Эй, послушай, люд честной! Жили-были муж с женой; Муж-то примется за шутки, А жена за прибаутки, И пойдет у них тут пир, Что на весь крещеный мир!» Это присказка ведется, Сказка послее начнется. Как у наших у ворот Муха песенку поет: «Что дадите мне за вестку? Бьет свекровь свою невестку: Посадила на шесток, Привязала за шнурок, Ручки к ножкам притянула, Ножку правую разула: „Не ходи ты по зарям! Не кажися молодцам!“» Это присказка велася, Вот и сказка началася.

Ну-с, так едет наш Иван За кольцом на окиян. Горбунок летит, как ветер, И в почин на первый вечер Верст сто тысяч отмахал И нигде не отдыхал.

Подъезжая к окияну, Говорит конек Ивану: «Ну, Иванушка, смотри, Вот минутки через три Мы приедем на поляну — Прямо к морю-окияну; Поперек его лежит Чудо-юдо рыба-кит; Десять лет уж он страдает, А доселева не знает, Чем прощенье получить; Он учнет тебя просить, Чтоб ты в Солнцевом селенье Попросил ему прощенье: Ты исполнить обещай. Да смотри ж, не забывай!» Вот въезжает на поляну Прямо к морю-окияну; Поперек его лежит Чудо-юдо рыба-кит. Все бока его изрыты, Частоколы в ребра вбиты, На хвосте сыр-бор шумит, На спине село стоит; Мужички на губе пашут, Между глаз мальчишки пляшут, А в дубраве, меж усов, Ищут девушки грибов.

Вот конек бежит по киту, По костям стучит копытом. Чудо-юдо рыба-кит Так проезжим говорит, Рот широкий отворяя, Тяжко, горько воздыхая: «Путь-дорога, господа! Вы откуда и куда?» — «Мы послы от Царь-девицы, Едем оба из столицы, — Говорит киту конек, — К Солнцу прямо на восток, Во хоромы золотые». — «Так нельзя ль, отцы родные, Вам у Солнышка спросить: Долго ль мне в опале быть И за кои прегрешенья Я терплю беды-мученья?» — «Ладно, ладно, рыба-кит!» — Наш Иван ему кричит. «Будь отец мне милосердный! Вишь, как мучуся я, бедный! Десять лет уж тут лежу... Я и сам те услужу!..» — Кит Ивана умоляет, Сам же горько воздыхает. «Ладно, ладно, рыба-кит!» — Наш Иван ему кричит. Тут конек под ним забился, Прыг на берег и пустился, Только видно, как песок Вьется вихорем у ног.

Едут близко ли, далёко, Едут низко ли, высоко И увидели ль кого — Я не знаю ничего. Скоро сказка говорится, Дело мешкотно творится. Только, братцы, я узнал, Что конек туда вбежал, Где (я слышал стороною) Небо сходится с землею, Где крестьянки лен прядут, Прялки на небо кладут.

Тут Иван с землей простился И на небе очутился, И поехал, будто князь, Шапка набок, подбодрясь. «Эко диво! Эко диво! Наше царство хоть красиво, — Говорит коньку Иван Средь лазоревых полян, — А как с небом-то сравнится, Так под стельку не годится. Что земля-то!.. Ведь она И черна-то и грязна; Здесь земля-то голубая, А уж светлая какая!.. Посмотри-ка, горбунок, Видишь, вон где, на восток, Словно светится зарница... Чай, небесная светлица... Что-то больно высока!» — Так спросил Иван конька. «Это терем Царь-девицы, Нашей будущей царицы, — Горбунок ему кричит, — По ночам здесь Солнце спит, А полуденной порою Месяц входит для покою».

Подъезжают; у ворот Из столбов хрустальный свод: Все столбы те завитые Хитро в змейки золотые, На верхушках три звезды, Вокруг терема сады, На серебряных там ветках В раззолоченных во клетках Птицы райские живут, Песни царские поют. А ведь терем с теремами Будто город с деревнями; А на тереме — из звезд Православный русский крест.

Вот конек во двор въезжает; Наш Иван с него слезает, В терем к Месяцу идет И такую речь ведет: «Здравствуй, Месяц Месяцович! Я — Иванушка Петрович! — Из далеких я сторон И привез тебе поклон». — «Сядь, Иванушка Петрович! — Молвил Месяц Месяцович. — И поведай мне вину В нашу светлую страну Твоего с земли прихода; Из какого ты народа, Как попал ты в этот край, — Всё скажи мне, не утай». — «Я с земли пришел Землянской, Из страны ведь христианской, — Говорит, садясь, Иван, — Переехал окиян С порученьем от царицы — В светлый терем поклониться И сказать вот так, постой: „Ты скажи моей родной: Дочь ее узнать желает, Для чего она скрывает По три ночи, по три дня Лик какой-то от меня И зачем мой братец красный Завернулся в мрак ненастный И в туманной вышине Не пошлет луча ко мне?“ Так, кажися? Мастерица Говорить красно царица; Не припомнишь всё сполна, Что сказала мне она». — «А какая то царица?» — «Это, знаешь, Царь-девица». — «Царь-девица?.. Так она, Что ль, тобой увезена?» — Вскрикнул Месяц Месяцович. А Иванушка Петрович Говорит: «Известно, мной! Вишь, я царский стремянной; Ну, так царь меня отправил, Чтобы я ее доставил В три недели во дворец; А не то меня отец Посадить грозился на кол». Месяц с радости заплакал, Ну Ивана обнимать, Целовать и миловать. «Ах, Иванушка Петрович! — Молвил Месяц Месяцович. — Ты принес такую весть, Что не знаю, чем и счесть! А уж мы как горевали, Что царевну потеряли!.. Оттого-то, видишь, я По три ночи, по три дня В темном облаке ходила, Всё грустила да грустила, Трое суток не спала, Крошки хлеба не брала. Оттого-то сын мой красный Завернулся в мрак ненастный, Луч свой жаркий погасил, Миру божью не светил; Всё грустил, вишь, по сестрице, Той ли красной Царь-девице. Что, здорова ли она? Не грустна ли, не больна?» — «Всем бы, кажется, красотка, Да у ней, кажись, сухотка: Ну, как спичка, слышь, тонка. Чай, в обхват-то три вершка; Вот как замуж-то поспеет, Так небось и потолстеет: Царь, слышь, женится на ней». Месяц вскрикнул: «Ах, злодей! Вздумал в семьдесят жениться На молоденькой девице! Да стою я крепко в том — Просидит он женихом! Вишь, что старый хрен затеял: Хочет жать там, где не сеял! Полно, лаком больно стал!» Тут Иван опять сказал: «Есть еще к тебе прошенье, То о китовом прощенье... Есть, вишь, море; чудо-кит Поперек его лежит: Все бока его изрыты, Частоколы в ребра вбиты... Он, бедняк, меня прошал, Чтобы я тебя спрошал: Скоро ль кончится мученье? Чем сыскать ему прощенье? И на что он тут лежит?» Месяц ясный говорит. «Он за то несет мученье, Что без божия веленья Проглотил среди морей Три десятка кораблей. Если даст он им свободу, Снимет бог с него невзгоду, Вмиг все раны заживит, Долгим веком наградит».

Тут Иванушка поднялся, С светлым Месяцем прощался, Крепко шею обнимал, Трижды в щеки целовал. «Ну, Иванушка Петрович, — Молвил Месяц Месяцович, — Благодарствую тебя За сынка и за себя. Отнеси благословенье Нашей дочке в утешенье И скажи моей родной: „Мать твоя всегда с тобой; Полно плакать и крушиться: Скоро грусть твоя решится, — И не старый, с бородой, А красавец молодой Поведет тебя к налою“. Ну, прощай же! Бог с тобою!» Поклонившись, как умел, На конька Иван тут сел, Свистнул, будто витязь знатный, И пустился в путь обратный.

На другой день наш Иван Вновь пришел на окиян. Вот конек бежит по киту, По костям стучит копытом. Чудо-юдо рыба-кит Так, вздохнувши, говорит: «Что, отцы, мое прошенье? Получу ль когда прощенье?» — «Погоди ты, рыба-кит!» — Тут конек ему кричит.

Вот в село он прибегает, Мужиков к себе сзывает, Черной гривкою трясет И такую речь ведет: «Эй, послушайте, миряне, Православны христиане! Коль не хочет кто из вас К водяному сесть в приказ, Убирайся вмиг отсюда. Здесь тотчас случится чудо: Море сильно закипит, Повернется рыба-кит...» Тут крестьяне и миряне, Православны христиане, Закричали: «Быть бедам!» И пустились по домам. Все телеги собирали; В них, не мешкая, поклали Всё, что было живота, И оставили кита. Утро с полднем повстречалось, А в селе уж не осталось Ни одной души живой, Словно шел Мамай войной!

Тут конек на хвост вбегает, К перьям близко прилегает И что мочи есть кричит: «Чудо-юдо рыба-кит! Оттого твои мученья, Что без божия веленья Проглотил ты средь морей Три десятка кораблей. Если дашь ты им свободу, Снимет бог с тебя невзгоду, Вмиг все раны заживит, Долгим веком наградит». И, окончив речь такую Закусил узду стальную, Понатужился — и вмиг На далекий берег прыг.

Чудо-кит зашевелился, Словно холм поворотился, Начал море волновать И из челюстей бросать Корабли за кораблями С парусами и гребцами.

Тут поднялся шум такой, Что проснулся царь морской: В пушки медные палили, В трубы кованы трубили; Белый парус поднялся, Флаг на мачте развился; Поп с причетом всем служебным Пел на палубе молебны; А гребцов веселый ряд Грянул песню наподхват: «Как по моречку, по морю, По широкому раздолью, Что по самый край земли, Выбегают корабли...»

Волны моря заклубились, Корабли из глаз сокрылись. Чудо-юдо рыба-кит Громким голосом кричит, Рот широкий отворяя, Плесом волны разбивая: «Чем вам, други, услужить? Чем за службу наградить? Надо ль раковин цветистых? Надо ль рыбок золотистых? Надо ль крупных жемчугов? Все достать для вас готов!» — «Нет, кит-рыба, нам в награду Ничего того не надо, — Говорит ему Иван, — Лучше перстень нам достань — Перстень, знаешь, Царь-девицы, Нашей будущей царицы». — «Ладно, ладно! Для дружка И сережку из ушка! Отыщу я до зарницы Перстень красной Царь-девицы», — Кит Ивану отвечал И, как ключ, на дно упал. Вот он плесом ударяет, Громким голосом сзывает Осетриный весь народ И такую речь ведет: «Вы достаньте до зарницы Перстень красной Царь-девицы, Скрытый в ящичке на дне. Кто его доставит мне, Награжу того я чином: Будет думным дворянином. Если ж умный мой приказ Не исполните... я вас!» Осетры тут поклонились И в порядке удалились.

Через несколько часов Двое белых осетров К киту медленно подплыли И смиренно говорили: «Царь великий! Не гневись! Мы всё море уж, кажись, Исходили и изрыли, Но и знаку не открыли. Только ерш один из нас Совершил бы твой приказ: Он по всем морям гуляет, Так уж, верно, перстень знает; Но его, как бы назло, Уж куда-то унесло». — «Отыскать его в минуту И послать в мою каюту!» — Кит сердито закричал И усами закачал.

Осетры тут поклонились, В земский суд бежать пустились И велели в тот же час От кита писать указ, Чтоб гонцов скорей послали И ерша того поймали. Лещ, услыша сей приказ, Именной писал указ; Сом (советником он звался) Под указом подписался; Черный рак указ сложил И печати приложил. Двух дельфинов тут призвали И, отдав указ, сказали, Чтоб от имени царя Обежали все моря И того ерша-гуляку, Крикуна и забияку, Где бы ни было, нашли, К государю привели. Тут дельфины поклонились И ерша искать пустились.

Ищут час они в морях, Ищут час они в реках, Все озера исходили, Все проливы переплыли, Не могли ерша сыскать И вернулися назад, Чуть не плача от печали...

Вдруг дельфины услыхали Где-то в маленьком пруде Крик неслыханный в воде. В пруд дельфины завернули И на дно его нырнули, — Глядь: в пруде, под камышом, Ерш дерется с карасем. «Смирно! Черти б вас побрали! Вишь, содом какой подняли, Словно важные бойцы!» — Закричали им гонцы. «Ну а вам какое дело? — Ерш кричит дельфинам смело. — Я шутить ведь не люблю, Разом всех переколю!» — «Ох ты, вечная гуляка, И крикун, и забияка! Всё бы, дрянь, тебе гулять, Всё бы драться да кричать. Дома — нет ведь, не сидится!.. Ну, да что с тобой рядиться, — Вот тебе царёв указ, Чтоб ты плыл к нему тотчас». Тут проказника дельфины Подхватили за щетины И отправились назад. Ерш ну рваться и кричать: «Будьте милосливы, братцы! Дайте чуточку подраться. Распроклятый тот карась Поносил меня вчерась При честном при всем собранье Неподобной разной бранью...» Долго ерш еще кричал, Наконец и замолчал; А проказника дельфины Всё тащили за щетины, Ничего не говоря, И явились пред царя.

«Что ты долго не являлся? Где ты, вражий сын, шатался?» — Кит со гневом закричал. На колени ерш упал, И, признавшись в преступленье, Он молился о прощенье. «Ну, уж бог тебя простит! — Кит державный говорит. — Но за то твое прощенье Ты исполни повеленье». — «Рад стараться, чудо-кит!» — На коленях ерш пищит. «Ты по всем морям гуляешь, Так уж, верно, перстень знаешь Царь-девицы?» — «Как не знать! Можем разом отыскать». — «Так ступай же поскорее Да сыщи его живее!»

Тут, отдав царю поклон, Ерш пошел, согнувшись, вон, С царской дворней побранился, За плотвой поволочился И салакушкам шести Нос разбил он на пути. Совершив такое дело, В омут кинулся он смело И в подводной глубине Вырыл ящичек на дне — Пуд по крайней мере во сто. «О, здесь дело-то не просто!» И давай из всех морей Ерш скликать к себе сельдей.

Сельди духом собралися, Сундучок тащить взялися, Только слышно и всего — «У-у-у!» да «О-о-о!». Но, сколь сильно ни кричали, Животы лишь надорвали, А проклятый сундучок Не дался и на вершок. «Настоящие селедки! Вам кнута бы вместо водки!» — Крикнул ерш со всех сердцов И нырнул по осетров.

Осетры тут приплывают И без крика подымают Крепко ввязнувший в песок С перстнем красный сундучок. «Ну, ребятушки, смотрите, Вы к царю теперь плывите, Я ж пойду теперь ко дну Да немножко отдохну: Что-то сон одолевает, Так глаза вот и смыкает...» Осетры к царю плывут, Ерш-гуляка прямо в пруд (Из которого дельфины Утащили за щетины). Чай, додраться с карасем, — Я не ведаю о том. Но теперь мы с ним простимся И к Ивану возвратимся.

Тихо море-окиян. На песке сидит Иван, Ждет кита из синя моря И мурлыкает от горя; Повалившись на песок, Дремлет верный горбунок. Время к вечеру клонилось; Вот уж солнышко спустилось; Тихим пламенем горя, Развернулася заря. А кита не тут-то было. «Чтоб те, вора, задавило! Вишь, какой морской шайтан! — Говорит себе Иван. — Обещался до зарницы Вынесть перстень Царь-девицы, А доселе не сыскал, Окаянный зубоскал! А уж солнышко-то село, И...» Тут море закипело, Появился чудо-кит И к Ивану говорит: «За твое благодеянье Я исполнил обещанье». С этим словом сундучок Брякнул плотно на песок, Только берег закачался. «Ну, теперь я расквитался. Если ж вновь принужусь я, Позови опять меня; Твоего благодеянья Не забыть мне... До свиданья!» Тут кит-чудо замолчал И, всплеснув, на дно упал.

Горбунок-конек проснулся, Встал на лапки, отряхнулся, На Иванушку взглянул И четырежды прыгнул: «Ай да Кит Китович! Славно! Долг свой выплатил исправно! Ну, спасибо, рыба-кит! — Горбунок-конек кричит. — Что ж, хозяин, одевайся, В путь-дорожку отправляйся; Три денька ведь уж прошло: Завтра срочное число. Чай, старик уж умирает». Тут Ванюша отвечает: «Рад бы радостью поднять, Да ведь силы не занять! Сундучишко больно плотен, Чай, чертей в него пять сотен Кит проклятый насажал. Я уж трижды подымал: Тяжесть страшная такая!» Тут конек, не отвечая, Поднял ящичек ногой, Будто камышек какой, И взмахнул к себе на шею. «Ну, Иван, садись скорее! Помни, завтра минет срок, А обратный путь далек».

Стал четвертый день зориться. Наш Иван уже в столице. Царь с крыльца к нему бежит: «Что кольцо мое?» — кричит. Тут Иван с конька слезает И преважно отвечает: «Вот тебе и сундучок! Да вели-ка скликать полк: Сундучишко мал хоть на вид, Да и дьявола задавит». Царь тотчас стрельцов позвал И немедля приказал Сундучок отнесть в светлицу, Сам пошел по Царь-девицу. «Перстень твой, душа, найдён, — Сладкогласно молвил он, — И теперь, примолвить снова, Нет препятства никакого Завтра утром, светик мой, Обвенчаться мне с тобой. Но не хочешь ли, дружочек, Свой увидеть перстенечек? Он в дворце моем лежит». Царь-девица говорит: «Знаю, знаю! Но, признаться, Нам нельзя еще венчаться». — «Отчего же, светик мой? Я люблю тебя душой, Мне, прости ты мою смелость, Страх жениться захотелось. Если ж ты... то я умру Завтра ж с горя поутру. Сжалься, матушка-царица!» Говорит ему девица: «Но взгляни-ка, ты ведь сед, Мне пятнадцать только лет: Как же можно нам венчаться? Все цари начнут смеяться, Дед-то, скажут, внуку взял!» Царь со гневом закричал: «Пусть-ка только засмеются — У меня как раз свернутся: Все их царства полоню! Весь их род искореню!» — «Пусть не станут и смеяться, Всё не можно нам венчаться, — Не растут зимой цветы: Я красавица, а ты?.. Чем ты можешь похвалиться?» — Говорит ему девица. «Я хоть стар, да ⟨я⟩ удал! — Царь царице отвечал. — Как немножко приберуся, Хоть кому так покажуся Разудалым молодцом. Ну, да что нам нужды в том? Лишь бы только нам жениться». Говорит ему девица: «А такая в том нужда, Что не выйду никогда За дурного, за седого, За беззубого такого!» Царь в затылке почесал И, нахмуряся, сказал: «Что ж мне делать-то, царица? Страх как хочется жениться; Ты же, ровно на беду: Не пойду да не пойду!» — «Не пойду я за cедова, — Царь-девица молвит снова. — Стань, как прежде, молодец, Я тотчас же под венец». — «Вспомни, матушка царица, Ведь нельзя переродиться; Чудо бог один творит». Царь-девица говорит: «Коль себя не пожалеешь, Ты опять помолодеешь. Слушай: завтра на заре На широком на дворе Должен челядь ты заставить Три котла больших поставить И костры под них сложить. Первый надобно налить До краев водой студеной, А второй — водой вареной, А последний — молоком, Вскипятя его ключом. Вот, коль хочешь ты жениться И красавцем учиниться — Ты без платья, налегке, Искупайся в молоке; Тут побудь в воде вареной, А потом еще в студеной, И скажу тебе, отец, Будешь знатный молодец!»

Царь не вымолвил ни слова, Кликнул тотчас стремяннова. «Что, опять на окиян? — Говорит царю Иван. — Нет уж, дудки, ваша милость! Уж и то во мне всё сбилось. Не поеду ни за что!» — «Нет, Иванушка, не то. Завтра я хочу заставить На дворе котлы поставить И костры под них сложить. Первый думаю налить До краев водой студеной, А второй — водой вареной, А последний — молоком, Вскипятя его ключом. Ты же должен постараться, Пробы ради, искупаться В этих трех больших котлах, В молоке и в двух водах». — «Вишь, откуда подъезжает! — Речь Иван тут начинает. — Шпарят только поросят, Да индюшек, да цыплят; Я ведь, глянь, не поросенок, Не индюшка, не цыпленок. Вот в холодной, так оно Искупаться бы можно, А подваривать как станешь, Так меня и не заманишь. Полно, царь, хитрить-мудритъ Да Ивана проводить!» Царь, затрясши бородою: «Что? Рядиться мне с тобою? — Закричал он. — Но смотри! Если ты в рассвет зари Не исполнишь повеленье, — Я отдам тебя в мученье, Прикажу тебя пытать, По кусочкам разрывать. Вон отсюда, болесть злая!» Тут Иванушка, рыдая, Поплелся на сеновал, Где конек его лежал.

«Что, Иванушка, невесел? Что Что головушку повесил? — Говорил ему конек. — Чай, наш старый женишок Снова выкинул затею?» Пал Иван к коньку на шею, Обнимал и целовал. «Ох, беда, конек! — сказал. — Царь вконец меня сбывает; Сам подумай, заставляет Искупаться мне в котлах, В молоке и в двух водах: Как в одной воде студеной, А в другой воде вареной, Молоко, слышь, кипяток». Говорит ему конек: «Вот уж служба, так уж служба! Тут нужна моя вся дружба. Как же к слову не сказать: Лучше б нам пера не брать; От него-то, от злодея, Столько бед тебе на шею... Ну, не плачь же, бог с тобой! Сладим как-нибудь с бедой. И скорее сам я сгину, Чем тебя, Иван, покину. Слушай: завтра на заре, В те поры, как на дворе Ты разденешься, как должно, Ты скажи царю: „Не можно ль, Ваша милость, приказать Горбунка ко мне послать, Чтоб впоследни с ним проститься“. Царь на это согласится. Вот как я хвостом махну, В те котлы мордой макну, На тебя два раза прысну, Громким посвистом присвистну, Ты, смотри же, не зевай: В молоко сперва ныряй, Тут в котел с водой вареной, А оттудова в студеный. А теперича молись Да спокойно спать ложись».

На другой день, утром рано, Разбудил конек Ивана: «Эй, хозяин, полно спать! Время службу исполнять». Тут Ванюша почесался, Потянулся и поднялся, Помолился на забор И пошел к царю во двор.

Там котлы уже кипели; Подле них рядком сидели Кучера, и повара, И служители двора, Дров усердно прибавляли, Об Иване толковали Втихомолку меж собой И смеялися порой.

Вот и двери растворились, Царь с царицей появились И готовились с крыльца Посмотреть на удальца. «Ну, Ванюша, раздевайся И в котлах, брат, покупайся!» — Царь Ивану закричал. Тут Иван одежду снял, Ничего не отвечая. А царица молодая, Чтоб не видеть наготу, Завернулася в фату. Вот Иван к котлам поднялся, Глянул в них — и зачесался. «Что же ты, Ванюша, стал? — Царь опять ему вскричал. — Исполняй-ка, брат, что должно!» Говорит Иван: «Не можно ль, Ваша милость, приказать Горбунка ко мне послать? Я впоследни б с ним простился». Царь, подумав, согласился И изволил приказать Горбунка к нему послать. Тут слуга конька приводит И к сторонке сам отходит.

Вот конек хвостом махнул, В те котлы мордой макнул, На Ивана дважды прыснул, Громким посвистом присвистнул. На конька Иван взглянул И в котел тотчас нырнул, Тут в другой, там в третий тоже, И такой он стал пригожий, Что ни в сказке не сказать, Ни пером не написать! Вот он в платье нарядился, Царь-девице поклонился, Осмотрелся, подбодрясь, С важным видом, будто князь.

«Эко диво! — все кричали. — Мы и слыхом не слыхали, Чтобы льзя похорошеть!»

Царь велел себя раздеть, Два раза перекрестился, Бух в котел — и там сварился!

Царь-девица тут встает, Знак к молчанью подает, Покрывало поднимает И к прислужникам вещает: «Царь велел вам долго жить! Я хочу царицей быть. Люба ль я вам? Отвечайте! Если люба, то признайте Володетелем всего И супруга моего!» Тут царица замолчала, На Ивана показала.

«Люба, люба! — все кричат. — За тебя хоть в самый ад! Твоего ради талана Признаем царя Ивана!»

Царь царицу тут берет, В церковь божию ведет, И с невестой молодою Он обходит ⟨вкруг⟩ налою.

Пушки с крепости палят; В трубы кованы трубят; Все подвалы отворяют, Бочки с фряжским выставляют, И, напившися, народ Что есть мочушки дерет: «Здравствуй, царь наш со царицей! С распрекрасной Царь-девицей!»

Во дворце же пир горой: Вина льются там рекой, За дубовыми столами Пьют бояре со князьями. Сердцу любо! Я там был, Мед, вино и пиво пил; По усам хоть и бежало, В рот ни капли не попало.