Ма-аленькая! — эпизод 1 из 2

...И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!.. Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что она была ма-аленькая!.. И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной... По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека. Из Тобольской губернии шагам... со господней помочью! подтвердил старик мое предположение. А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая: Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то! То-то, чай изустали? Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!.. По обету, что ли, али так, старости ради? По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... снова подтвердил старик. Мать! посядем, вздохнем маленько? обратился он к спутнице. Ну что ж? согласилась та. И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь. Высосали землю-то!.. сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев. Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово. Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко свое на таком-ту поле! вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой выгоревшей ржи, испещренные плешинами. Да-а! уж порадела бы... качнул головой старик. И оба они вдруг замолчали. О ком это вы? спросил я. Старик добродушно улыбнулся. Тут... вспоминаем об одной... Стоялка наша была... барышня... вздохнула старуха. И вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу: Ма-анинькая така была телом-ту!.. Это было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах... А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать так быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому. Привез ее к нам урядник и сдал, значит, старосте. Определи ее на постой, говорит... На кватеру, стало быть, кому-нибудь! пояснила старуха. Ее к нам и определили... Глядим, красная вся... дрожит с холоду-то... А сама така ма-анинькая... Аж в слезы мы... Господи, думаем, куда ее таку заслали? На какую ее потребу? За каку таку провинность?.. А она, слышь ты, отколе-то отсудова... Из России, стало быть... Мы ее первым делом на печь... Печь-то у нас бо-ольша... да тё-епла... сокрушенно вздохнула старуха. Ну, потом, значит... кормить ее! Смеется! Глазенки-те че-ерные... как у мыша... И вся-то она, как мыша... гладка да кругла... Отдышалась... плачет... Спасибо, говорит, родимы! И учала вертеть!! Уж и начала же!.. с восхищением выкрикнул старик и засмеялся, сощурив глаза. Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит... И то и это... и то поставит так, и это эдак... Лохань с помоем вод, свиньям, говорит, тащите... Да сама ее и хвати ручонками-те, да осклизнулась... да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты... И оба они засмеялись, задыхаясь и кашляя до слез. Поросята опять же... Целует их прямо в рыла!.. Невозможно, говорит. Вон поросёв! В неделю умучила вот как! В пот, бывало, вгонит... Хохочет, кричит, ножонками топат... А то вдруг потемнится вся, заробет... Как умрет!.. Да в слезы... Уж ревит, ревит, так это ее сподымя бьет. Кружишься, кружишься около-то ее... Чего ей? Непонятно... Хоть сама плачь. И плачешь, бывало... не знай о чем. Обоймешь ее да и зальешься вместе... Известно... дитё как бы... А живем-то мы одни. Сына в солдаты сдали, а другой на золотых промыслах... А ей-то осьмнадцатый, кажись, годок... Какое! С виду ежели давать, никак не больше двенадцати...