Старик и Кирьяк, пьяные, взявшись за руки, толкая друг друга плечами, подошли к сараю, где лежали Ольга и Марья. Оставь, убеждал старик, оставь... Она баба смирная... Грех... Ма-арья! крикнул Кирьяк. Оставь... Грех... Она баба ничего. Оба постояли с минуту около сарая и пошли. Лю-эблю я цветы полевы-и! запел вдруг старик высоким, пронзительным тенором. Лю-эблю по лугам собирать! Потом сплюнул, нехорошо выбранился и пошел в избу.
Бабка поставила Сашу около своего огорода и приказала ей стеречь, чтобы не зашли гуси. Был жаркий августовский день. Гуси трактирщика могли пробраться к огороду задами, но они теперь были заняты делом, подбирали овес около трактира, мирно разговаривая, и только гусак поднимал высоко голову, как бы желая посмотреть, не идет ли старуха с палкой; другие гуси могли прийти снизу, но эти теперь паслись далеко за рекой, протянувшись по лугу длинной белой гирляндой. Саша постояла немного, соскучилась и, видя, что гуси не идут, отошла к обрыву. Там она увидала старшую дочь Марьи, Мотьку, которая стояла неподвижно на громадном камне и глядела на церковь. Марья рожала тринадцать раз, но осталось у нее только шестеро и все девочки, ни одного мальчика, и старшей было восемь лет. Мотька, босая, в длинной рубахе, стояла на припеке, солнце жгло ей прямо в темя, но она не замечала этого и точно окаменела. Саша стала с нею рядом и сказала, глядя на церковь: В церкви бог живет. У людей горят лампы да свечи, а у бога лампадки красненькие, зелененькие, синенькие, как глазочки. Ночью бог ходит по церкви, и с ним пресвятая богородица и Николай-угодничек туп, туп, туп... А сторожу страшно, страшно! И-и, касатка, добавила она, подражая своей матери. А когда будет светопредставление, то все церкви унесутся на небо. С ко-ло-ко-ла-ми? спросила Мотька басом, растягивая каждый слог. С колоколами. А когда светопредставление, добрые пойдут в рай, а сердитые будут гореть в огне вечно и неугасимо, касатка. Моей маме и тоже Марье бог скажет: вы никого не обижали и за это идите направо, в рай; а Кирьяку и бабке скажет: а вы идите налево, в огонь. И кто скоромное ел, того тоже в огонь. Она посмотрела вверх на небо, широко раскрыв глаза, и сказала: Гляди на небо, не мигай, ангелов видать. Мотька тоже стала смотреть на небо, и минута прошла в молчании. Видишь? спросила Саша. Не видать, проговорила Мотька басом. А я вижу. Маленькие ангелочки летают по небу и крылышками мельк, мельк, будто комарики. Мотька подумала немного, глядя в землю, и спросила: Бабка будет гореть? Будет, касатка. От камня до самого низа шел ровный, отлогий скат, покрытый мягкою зеленою травой, которую хотелось рукой потрогать или полежать на ней. Саша легла и скатилась вниз. Мотька с серьезным, строгим лицом, отдуваясь, тоже легла и скатилась, и при этом у нее рубаха задралась до плеч. Как мне стало смешно! сказала Саша в восторге. Они обе пошли наверх, чтобы скатиться еще раз, но в это время послышался знакомый визгливый голос. О, как это ужасно! Бабка, беззубая, костлявая, горбатая, с короткими седыми волосами, которые развевались по ветру, длинною палкой гнала от огорода гусей и кричала: Всю капусту потолкли, окаянные, чтоб вам переколеть, трижды анафемы, язвы, нет на вас погибели! Она увидела девочек, бросила палку, подняла хворостину и, схвативши Сашу за шею пальцами, сухими и твердыми, как рогульки, стала ее сечь. Саша плакала от боли и страха, а в это время гусак, переваливаясь с ноги на ногу и вытянув шею, подошел к старухе и прошипел что-то, и когда он вернулся к своему стаду, то все гусыни одобрительно приветствовали его: го-го-го! Потом бабка принялась сечь Мотьку, и при этом у Мотьки опять задралась рубаха. Испытывая отчаяние, громко плача, Саша пошла к избе, чтобы пожаловаться; за нею шла Мотька, которая тоже плакала, но басом, не вытирая слез, и лицо ее было уже так мокро, как будто она обмакнула его в воду. Батюшки мои! изумилась Ольга, когда обе они вошли в избу. Царица небесная! Саша начала рассказывать, и в это время с пронзительным криком и с бранью вошла бабка, рассердилась Фекла, и в избе стало шумно. Ничего, ничего! утешала Ольга, бледная, расстроенная, гладя Сашу по голове. Она бабушка, на нее грех сердиться. Ничего, детка. Николай, который был уже измучен этим постоянным криком, голодом, угаром, смрадом, который уже ненавидел и презирал бедность, которому было стыдно перед женой и дочерью за своих отца и мать, свесил с печи ноги и проговорил раздраженно, плачущим голосом, обращаясь к матери: Вы не можете ее бить! Вы не имеете никакого полного права ее бить! Ну, околеваешь там на печке, ледащий! крикнула на него Фекла со злобой.