На переломе — эпизод 7 из 27

вдруг свирепо обернулся к нему Грузов. Брысь, колбасник!.. Ну, молодежь, кто покупает? За два с полтиной отдаю, так и быть... Новички молчали, но по их горящим глазам видно было, каким высоким счастьем казалось им обладание редкой игрушкой. Ну, последнее слово, ребята, два целковых! крикнул Грузов, подымая высоко над головой футляр и вертя им. Самому дороже... Ну раз! два! В это время его глаза встретились с напряженным взглядом Буланина. А-а! Буланка! кивнул ему головой Грузов. Покупай фонарь, Буланушка. Буланин смутился. Я бы с радостью... только... Что только? Денег нет? Да я сейчас и не требую. В отпуск пойдешь? Да. Вот и возьми у родных. Эки деньги два рубля! Небось два-то рубля тебе дадут? А? Дадут два рубля, Буланка? Буланин и сам не мог бы сказать: дадут ему дома два рубля или нет. Но соблазн приобрести фонарь был так велик, что ему показалось, будто достать два рубля самое пустое дело. Ну, у сестер добуду, что ли, если мама не даст... Вывернусь как-нибудь, успокаивал он последние сомнения. Дома дадут. Дома мне непременно дадут, только... Ну вот и покупай, и прекрасно, сунул ему Грузов в руки ящик. Твой фонарь владей, Фаддей, моей Maланьей! Дешево отдаю, да уж очень ты мне, Буланка, понравился. А вы, братцы, обратился он к новичкам, вы, братцы, смотрите, будьте свидетелями, что Буланка мне должен два рубля. Ну, чур, мена без размена... Слышите? Ты, гляди, не вздумай надуть, нагнулся он внушительно к Буланину. Отдашь деньги-то? Ну вот. Конечно, отдам. Забожись. Вот, ей-богу, отдам, честное слово... Ладно... А то у нас знаешь как!.. И, поднеся к лицу Буланина кулак, Грузов повернулся на каблуках и выплыл из отделения своей шатающейся походкой. Нового хозяина фонаря тотчас же окружили товарищи. Со всех сторон потянулись жадные руки. А ну-ка, покажи фонарь, Буланка. Чего же ты его прячешь? Буланушка, дай посмотреть. Фонарь стал переходить из рук в руки, вызывая то завистливые, то деловые, то восторженные, то критические замечания. В общем, однако, игрушка большинству очень понравилась: она обещала в будущем всему отделению много забавных минут. Но сам Буланин, следивший ревнивыми глазами за фонарем, находившимся в чужих руках, в то же время не ощущал в себе ожидаемой радости, в руках Грузова, издали, фонарь казался гораздо заманчивее и красивее. Ты смотри, Буланка, посоветовал Сельский, разглядывая на свет картинку, нарисованную на стеклянной пластинке, смотри, деньги-то непременно принеси. Конечно, конечно, принесу. Смотри же... а то.... А то что? спросил шепотом Буланин, и его сердце сжалось от неясного предчувствия. Бить будет, сказал Сельский также шепотом. Ты его не знаешь... Он отчаянный. Если не надеешься достать денег, лучше уж поди к нему в переменку и отдай назад фонарь. Нет, нет... зачем же? Я отдам... Что ж... залепетал Буланин упавшим голосом. После слов Сельского он сразу и окончательно охладел к своей покупке. И зачем мне было покупать этот фонарь? думал он с бесполезной досадой. Ну, пересмотрю я все картинки, а дальше что же? Во второй раз даже и неинтересно будет. Да и даст ли мама два рубля? Два рубля! Целых два рубля! А вдруг она рассердится, да и скажет: знать ничего не знаю, разделывайся сам, как хочешь. Эх, дернуло же меня сунуться! Пришел батюшка. В обоих отделениях первого класса учил не свой, гимназический священник, а из посторонней церкви, по фамилии Пещерский. А настоятелем гимназической церкви был отец Михаил, маленький, седенький, голубоглазый старичок, похожий на Николая-угодника, человек отменной доброты и душевной нежности, заступник и ходатай перед директором за провинившихся почти единственное лицо, о котором Буланин вынес из стен корпуса светлое воспоминание. Пещерский, собственно, даже и не был священником, а только дьяконом, но его все равно величали батюшкой. Это был гигант, весь ушедший в гриву черных волос и в густую, огромную бородищу, причем капризная судьба, точно на смех, дала ему вместо крепкого баса тоненький, гнусавый и дребезжащий дискант. Вокруг его темных глаз больших, красивых, влажных и бессмысленных всегда лежали масленистые коричневые круги, что придавало его лицу подозрительный оттенок не то елейности, не то разврата. Про силу Пещерского в гимназии ходило множество легенд. Говорили, что очень часто массивные дубовые стулья не выдерживали тяжести его огромного тела и ломались под ним.