Песни западных славян — эпизод 5 из 11

Пропадай ты себе, окаянный, Да зачем ты всю Сербию губишь? Отвечает Георгий угрюмо: Из ума, старик, видно, выжил, Коли лаешь безумные речи. Старый Петро пуще осердился, Пуще он бранится, бушует. Хочет он отправиться в Белград, Туркам выдать ослушного сына, Объявить убежище сербов. Он из темной пещеры выходит; Георгий старика догоняет: Воротися, отец, воротися! Отпусти мне невольное слово. Старый Петро не слушает, грозится: Вот ужо, разбойник, тебе будет! Сын ему вперед забегает, Старику кланяется в ноги. Не взглянул на сына старый Петро. Догоняет вновь его Георгий И хватает за сивую косу. Воротись, ради господа бога: Не введи ты меня в искушенье! Отпихнул старик его сердито И пошел по белградской дороге. Горько, горько Георгий заплакал, Пистолет из-за пояса вынул, Взвел курок, да и выстрелил тут же. Закричал Петро, зашатавшись: Помоги мне, Георгий, я ранен! И упал на дорогу бездыханен. Сын бегом в пещеру воротился; Его мать вышла ему навстречу. Что, Георгий, куда делся Петро? Отвечает Георгий сурово: За обедом старик пьян напился И заснул на белградской дороге21. Догадалась она, завопила: Будь же богом проклят ты, черный, Коль убил ты отца родного! С той поры Георгий Петрович У людей прозывается Черный. Над Сербией смилуйся ты, боже! Заедают нас волки янычары! Без вины нам головы режут, Наших жен обижают, позорят, Сыновей в неволю забирают, Красных девок заставляют в насмешку Распевать зазорные песни И плясать басурманские пляски. Старики даже с нами согласны: Унимать нас они перестали, Уж и им нестерпимо насилье. Гусляры нас в глаза укоряют: Долго ль вам мирволить янычарам? Долго ль вам терпеть оплеухи? Или вы уж не сербы, цыганы? Или вы не мужчины, старухи? Вы бросайте ваши белые домы, Уходите в Велийское ущелье, Там гроза готовится на турок, Там дружину свою собирает Старый сербин, воевода Милош. Трусоват был Ваня бедный: Раз он позднею порой, Весь в поту, от страха бледный, Чрез кладбище шел домой. Бедный Ваня еле дышит, Спотыкаясь, чуть бредет По могилам; вдруг он слышит, Кто-то кость, ворча, грызет. Ваня стал; шагнуть не может. Боже! думает бедняк, Это, верно, кости гложет Красногубый вурдалак. Горе! малый я не сильный; Съест упырь меня совсем, Если сам земли могильной Я с молитвою не съем. Что же? вместо вурдалака (Вы представьте Вани злость!) В темноте пред ним собака На могиле гложет кость. Два дубочка выростали рядом, Между ими тонковерхая елка. Не два дуба рядом выростали, Жили вместе два братца родные: Один Павел, а другой Радула. А меж ими сестра их Елица. Сестру братья любили всем сердцем, Всякую ей оказывали милость; Напоследок ей нож подарили Золоченый в серебряной оправе. Огорчилась молодая Павлиха На золовку, стало ей завидно; Говорит она Радуловой любе: Невестушка, по богу сестрица! Не знаешь ли ты зелия такого, Чтоб сестра омерзела братьями? Отвечает Радулова люба: По богу сестра моя, невестка, Я не знаю зелия такого; Хоть бы знала, тебе б не сказала; И меня братья мои любили, И мне всякую оказывали милость. Вот пошла Павлиха к водопою Да зарезала коня вороного И сказала своему господину: Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ей подарки: Извела она коня вороного. Стал Елицу допытывать Павел: За что это? скажи бога ради. Сестра брату с плачем отвечает: Не я, братец, клянусь тебе жизнью, Клянусь жизнью твоей и моею! В ту пору брат сестре поверил. Вот Павлиха пошла в сад зеленый, Сивого сокола там заколола И сказала своему господину: Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ты ей подарки: Ведь она сокола заколола. Стал Елицу допытывать Павел: За что это? скажи бога ради. Сестра брату с плачем отвечает: Не я, братец, клянусь тебе жизнью, Клянусь жизнью твоей и моею! И в ту пору брат сестре поверил. Вот Павлиха по вечеру поздно Нож украла у своей золовки И ребенка своего заколола В колыбельке его золоченой. Рано утром к мужу прибежала, Громко воя и лицо терзая. Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ты ей подарки: Заколола у нас она ребенка. А когда еще ты мне не веришь, Осмотри ты нож ее злаченый.