Шведская спичка — эпизод 4 из 8

Не помню, где и когда уснул... Чего вы на меня все так смотрите? Точно я убил! Где вы проснулись? Проснулся в людской кухне на печи... Все могут подтвердить. Как я попал на печь, не знаю... Вы не волнуйтесь... Акулину вы знали? Ничего нет тут особенного... От вас она перешла к Кляузову? Да... Ефрем, подай еще грибов! Хотите чаю, Евграф Кузьмич? Наступило молчание тяжелое, жуткое, длившееся минут пять. Дюковский молчал и не отрывал своих колючих глаз от побледневшего лица Псекова. Молчание нарушил следователь. Нужно будет, сказал он, сходить в большой дом и поговорить там с сестрой покойного, Марьей Ивановной. Не даст ли она нам каких-либо указаний. Чубиков и его помощник поблагодарили за завтрак и пошли в барский дом. Сестру Кляузова, Марью Ивановну, сорокапятилетнюю деву, застали они молящейся перед высоким фамильным киотом. Увидев в руках гостей портфели и фуражки с кокардами, она побледнела. Приношу прежде всего извинение за нарушение, так сказать, вашего молитвенного настроения, начал, расшаркиваясь, галантный Чубиков. Мы к вам с просьбой. Вы, конечно, уже слышали... Существует подозрение, что ваш братец, некоторым образом, убит. Божья воля, знаете ли... Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям. Не можете ли вы помочь нам каким-либо указанием, разъяснением... Ах, не спрашивайте меня! сказала Марья Ивановна, еще более бледнея и закрывая лицо руками. Ничего я не могу вам сказать! Ничего! Умоляю вас! Я ничего... Что я могу? Ах, нет, нет... ни слова про брата! Умирать буду, не скажу! Марья Ивановна заплакала и ушла в другую комнату. Следователи переглянулись, пожали плечами и ретировались. Чёртова баба! выругался Дюковский, выходя из большого дома. По-видимому, что-то знает и скрывает. И у горничной что-то на лице написано... Постойте же, черти! Всё разберем! Вечером Чубиков и его помощник, освещенные бледнолицей луной, возвращались к себе домой; они сидели в шарабане и подводили в своих головах итоги минувшего дня. Оба были утомлены и молчали. Чубиков вообще не любил говорить в дороге, болтун же Дюковский молчал в угоду старику. В конце пути, однако, помощник не вынес молчания и заговорил: Что Николашка причастен в этом деле, сказал он, non dubitandum est1. И по роже его видно, что он за штука... Alibi выдает его с руками и ногами. Нет также сомнения, что в этом деле не он инициатор. Он был только глупым, нанятым орудием. Согласны? Не последнюю также роль в этом деле играет и скромный Псеков. Синие панталоны, смущение, лежанье на печи от страха после убийства, alibi и Акулька. Мели, Емеля, твоя неделя. По-вашему, значит тот и убийца, кто Акульку знал? Эх, вы, горячка! Соску бы вам сосать, а не дела разбирать! Вы тоже за Акулькой ухаживали, значит и вы участник в этом деле? У вас тоже Акулька месяц в кухарках жила, но... я ничего не говорю. В ночь под то воскресенье я играл с вами в карты, видел вас, иначе бы я и к вам придрался. Дело, батенька, не в бабе. Дело в подленьком, гаденьком, скверненьком чувстве... Скромному молодому человеку не понравилось, видите ли, что не он верх взял. Самолюбие, видите ли... Мстить захотелось. Потом-с... Толстые губы его сильно говорят о чувственности. Помните, как он губами причмокивал, когда Акульку с Наной сравнивал? Что он, мерзавец, сгорает страстью несомненно! Итак: оскорбленное самолюбие и неудовлетворенная страсть. Этого достаточно для того, чтобы совершить убийство. Двое в наших руках; но кто же третий? Николашка и Псеков держали. Кто же душил? Псеков робок, конфузлив, вообще трус. Николашки же не умеют душить подушкой; они действуют топором, обухом... Душил кто-то третий, но кто он? Дюковский нахлобучил на глаза шляпу и задумался. Молчал он до тех пор, пока шарабан не подъехал к дому следователя. Эврика! сказал он, входя в домик и снимая пальто. Эврика, Николай Ермолаич! Не знаю только, как мне это раньше в голову не пришло. Знаете, кто третий? Отстаньте, пожалуйста! Вон ужин готов! Садитесь ужинать! Следователь и Дюковский сели ужинать. Дюковский налил себе рюмку водки, поднялся, вытянулся и, сверкая глазами, сказал: Так знайте же, что третий, действовавший заодно с негодяем Псековым и душивший, была женщина! Да-с! Я говорю о сестре убитого, Марье Ивановне! Чубиков поперхнулся водкой и уставил глаза на Дюковского. Вы... не тово? Голова у вас... не тово? Не болит?