Синие звезды — эпизод 22 из 28

Кирюшка насупился: — Так это что? Ну, дом какой-нибудь повалился, заборы. Так на их месте новые еще могут построить. Это просто землетрясение. А советскую власть все равно никогда не стрясет. — А у нас к одной бабке пришел монах, попросил милостыню, а баба его тронула, — не унимался Степашка. — Вот он обернулся и говорит: «Баба, баба, не будет тебе теперь житья от бога!» И что ты думаешь? Прошло года три или четыре. Она уже совсем и позабыла. Пошла баба на свадьбу. Песни пела, с мужиками плясала. Одного только вина почти целый литр выпила. А ночью схватило у нее живот, да на другой день и померла. Вот он ей как правильно предсказал! Но тут же Кирюшка совсем рассердился. Он облизал губы и сунул Степашке фигу: — Вот еще предсказатель!.. Кабы она сразу грохнулась, а то через четыре года... Этак и я тебе сколько хочешь давай предскажу. — А ну, предскажи, — ухмыльнулся Степашка. — И предскажу. Все в точку. Ну вот... Вернешься ты сегодня домой, а мать увидит мокрое пальто да взбучку задаст. Не правда, что ли? — Может, не заметит, — поеживаясь, возразил Степашка. — Обязательно заметит, — злорадно продолжал Кирюшка. — Ну вот... придет лето — будешь ты по чужим садам да огородам лазить. Хозяева поймают да крапивой, да крапивой хорошенько. Ну, потом вырастешь, а потом обязательно помрешь. Всё, всё в точности предсказываю! — с азартом закончил Кирюшка. — Об чем хочешь давай спорить, что все так и будет. А ты мне «монах да монах»! У нас из города всяких монахов давно повыгнали. Это вот возле таких дураков, как ты, только им и житья осталось. Взглянув на Фигурана, Кирюшка замолчал. Фигуран насторожился, приложив ладонь к оттопыренному уху, и показал ребятам кулак. — Что ты? — шепотом спросил, испугавшись, Степашка и поспешно двинулся к костру за своими штанами. — Кажись, Санька у решетки возится, — тихо ответил Фигуран. — Пусть попробует, все равно снаружи не отпереть. Фигуран поднялся и на цыпочках, размахивая длинными руками, пошел к лесенке. Он спустился до половины, постоял и вернулся назад. — Нет никого, — успокоил он. — Должно быть, кто-то торкнулся и ушел. — Фигуран, — добродушно спросил Кирюшка, — а если твоя мать выздоровеет, ты все равно у деда будешь жить? — Какой он мне, к черту, дед! — тихо и злобно ответил Фигуран и отошел прочь. Ходил он долго, выбирая из рухляди чурки и щепки, а когда вернулся, то сел рядом со Степашкой и неожиданно предложил: — Давай, брат Степашка, споем военную песню. А если он слов не знает, то пусть подхватывает. — Да... А в церкви-то... — опять заколебался Степашка. — Ну, балаболка, заладил: в церкви да в церкви... — И, чтобы подзадорить Степашку, Фигуран похвалил: — Ты, брат Кирилл, не смотри, что он с лица такой, как будто бы его чурбаком по макушке стукнули. А голос-то, голос... соловей-птица. Ну, запеваем! Как за синим лесом гром-гроза... — затянул Фигуран и резко подтолкнул Степашку локтем. — Командир Буденный красным сказал, — даже неожиданно до чего звонко подхватил Степашка и, сощурив подслеповатые глаза, грозно нахмурился: — Все ли вы на месте? Скоро бой. Трусы, с коней слезьте! Храбрые — за мной! Хорошая это была песня. Всегда от таких песен смелее шагал и прямее смотрел Кирюшка. А однажды, в первомайский праздник, залез он на высокую стену, чтобы расправить красный флаг. И упал. И больно расшибся. И не плакал. «Что плакать? Люди не от такого и то не плакали». Под конец Степашка взял так высоко, что зазвеневшее эхо метнулось к самому куполу и вместе с парой испуганных ласточек стремительно умчалось через солнечный пролет разбитого окошка. — А ты еще наврал мне, что кулак, — пристыдил Фигурана раскрасневшийся Кирюшка. — Это хорошая песня, советская. А кулак хоть сто лет пой, все равно у него такая не споется. Внезапно Степашка взвизгнул и, выскользнув из-под пальто, кинулся к своим штанам. — Черти! — отчаянно завопил он. — «Давай песню... песню»! А на заду углем вон какую дыру прожгло. Теперь уж мать обязательно заметит. — И что ты за несчастный человек? — опять удивился Фигуран. — И всегда тебе если не в лоб, то по лбу. А ну-ка, надень штаны. Степашка натянул еще сырые, но уже теплые штаны и повернулся спиной к свету. Действительно, не заметить было трудно. Подштанников на Степке не было, и сквозь дыру очень ясно просвечивало голое тело. — Гм, — откашлялся Фигуран. — Это действительно... — Он облизал языком губы, приумолк и вдруг придумал: — А мы возьмем да намажем под дырой сажей. Штаны черные, и кожа будет черная. Вот и не заметно. Потом придешь да потихоньку зашьешь. Наскреби-ка, Кирюшка, сажи. Дай я ему сам смажу. — Да-а! По голому-то! А все ты... «Песню да песню»! А теперь — сажей, — растерянно бормотал Степашка. — Так оно надежней будет, — успокоил Фигуран. — Ну вот и готово, совсем как у негра. Айда, ребята! Теперь домой можно. Затоптали костер, и в церкви опять стало темно и холодно. — Завтра опять соберемся, — предложил Кирюшка, — игру какую-нибудь выдумаем, шайку! — Завтра мне никак нельзя, — твердо отказался Фигуран. — К завтрему дед проспится, а я еще дратвы да деревянных гвоздей не наготовил. — И мне нельзя, — добавил Степашка, — завтра в Каштымове ярмарка. Отец с собой взять обещался. Фигуран остановился. По-видимому, такое Степашкино сообщение отчего-то ему совсем не понравилось. Он помолчал, потом молодцевато присвистнул: — Подумаешь, ярмарка! Ну что там интересного, на ярмарке? Грязища, мужики все на работе, какая там ярмарка — одни семечки! Я лучше завтра скоренько отделаюсь, а потом махнем все втроем к кривому Федору, на рыбалку: он ухой накормит, Кирюшка дома сахару стырит, чаю попьем — интересно... — Карусель на ярмарке! — возразил заколебавшийся Степашка. — Нету там никакой карусели, я вчера еще одного каштымовского спрашивал. И карусели нет, и тира нет. Говорю тебе, одни семечки. А не хочешь на рыбалку, так черт с тобой. Мы с Кирюшкой сами сбегаем.