Канонический текстПостучали мы в дом и взошли в сени. Отворил сам священник, старый, приземковатый, одного зуба в переднем строю нет, и жена у него старушка старенькая огонь вздула. Мы им оба в ноги кинулись. Спасите, дайте обогреться и спрячьте до вечера. Батюшка спрашивает: А что вы, светы мои, со сносом или престо беглые? Аркадий говорит: Ничего мы ни у кого не унесли, а бежим от лютости графа Каменского и хотим уйти в турецкий Хрущук, где уже немало наших людей живет. И нас не найдут, а с нами есть свои деньги, и мы вам дадим за одну ночь переночевать золотой червонец и перевенчаться три червонца. Перевенчать, если можете, а если нет, то мы там, в Хрущуке, окрутимся. Тот говорит: Нет, отчего же не могу? я могу. Что там еще в Хрущук везть. Давай за все вместе пять золотых, я вас здесь окручу. И Аркадий подал ему пять золотых, а я вынула из ушей камариновые серьги и отдала матушке. Священник взял и сказал: Ох, светы мои, все бы это ничего не таких, мне случалось, кручивал, но нехорошо, что вы графские. Хоть я и поп, а мне его лютости страшно. Ну, да уж пускай, что бог даст, то и будет, прибавьте еще лобанчик хоть обрезанный и прячьтесь. Аркадий дал ему шестой червонец, полный, а он тогда своей попадье говорит: Что же ты, старуха, стоишь? Дай беглянке хоть свою юбчонку да шушунчик какой-нибудь, а то на нее смотреть стыдно, она вся как голая. А потом хотел нас в церковь свести и там в сундук с ризами спрятать. Но только что попадья стала меня за переборочкой одевать, как вдруг слышим, у двери кто-то звяк в кольцо.
У нас сердца у обоих и замерли. А батюшка шепнул Аркадию: Ну, свет, в сундук с ризами вам теперь, видно, не попасть, а полезай-ка скорей под перину. А мне говорит: А ты, свет, вот сюда. Взял да в часовой футляр меня и поставил, и запер, и ключ к себе в карман положил, и пошел приезжим двери открывать. А их, слышно, народу много, и кои у дверей стоят, а два человека уже снаружи в окна смотрят. Вошло семь человек погони, всё из графских охотников, с кистенями и с арапниками, а за поясами своры веревочные, и с ними восьмой, графский дворецкий, в длинной волчьей шубе с высоким козырем. Футляр, в котором я была спрятана, во всю переднюю половинку был пропиленный, решатчатый, старой тонкой кисейкой затянут, и мне сквозь ту кисею глядеть можно. А старичок-священник сробел, что ли, что дело плохо, весь трясется перед дворецким и крестится и кричит скоренько: Ох, светы мои, ой, светы ясные! Знаю, знаю, чего ищете, но только я тут перед светлейшим графом ни в чем не виноват, ей-право, не виноват, ей, не виноват! А сам как перекрестится, так пальцами через левое плечо на часовой футляр кажет, где я заперта. Пропала я, думаю, видя, как он это чудо делает. Дворецкий тоже это увидал и говорит: Нам все известно. Подавай ключ вот от этих часов. А поп опять замахал рукой: Ой, светы мои, ой, ясненькие! Простите, не взыскивайте: я позабыл, где ключ положил, ей, позабыл, ей, позабыл. А с этим все себя другою рукой по карману гладит. Дворецкий и это чудо опять заметил, и ключ у него из кармана достал и меня отпер. Вылезай, говорит, соколка, а сокол твой теперь нам сам скажется. А Аркаша уже и сказался: сбросил с себя поповскую постель на пол и стоит. Да, говорит, видно нечего делать, ваша взяла, везите меня на терзание, но она ни в чем не повинна: я ее силой умчал. А к попу обернулся да только и сделал всего, что в лицо ему плюнул. Тот говорит: Светы мои, видите еще какое над саном моим и верностию поругание? Доложите про это пресветлому графу. Дворецкий ему отвечает: Ничего, не беспокойся, все это ему причтется, и велел нас с Аркадием выводить. Рассадились мы все на трое саней, на передние связанного Аркадия с охотниками, а меня под такою же охраною повезли на задних, а на середних залишние люди поехали. Народ, где нас встретит, все расступается, думают, может быть, свадьба.