Канонический текстОчень скоро доскакали и как впали на графский двор, так я и не видала тех саней, на которых Аркашу везли, а меня взяли в свое прежнее место и все с допроса на допрос брали: сколь долго времени я с Аркадием наедине находилась. Я всем говорю: Ах, даже нисколечко! Тут что мне, верно, на роду было назначено не с милым, а с постылым, той судьбы я и не минула, а придучи к себе в каморку, только было ткнулась головой в подушку, чтобы оплакать свое несчастие, как вдруг слышу из-под пола ужасные стоны. У нас это так было, что в деревянной постройке мы, девицы, на втором жилье жили, а внизу была большая высокая комната, где мы петь и танцевать учились, и оттуда к нам вверх все слышно было. И адский царь Сатана надоумил их, жестоких, чтобы им терзать Аркашу под моим покойцем... Как почуяла я, что это его терзают... и бросилась... в дверь ударилась, чтоб к нему бежать... а дверь заперта... Сама не знаю, что сделать хотела... и упала, а на полу еще слышней... И ни ножа, ни гвоздя ничего нет, на чем бы можно как-нибудь кончиться... Я взяла да своей же косой и замоталась... Обвила горло, да все крутила, крутила и слышать стала только звон в ушах, а в глазах круги, и замерло... А стала я уж опять себя чувствовать в незнакомом месте, в большой светлой избе... И телятки тут были... много теляточек, штук больше десяти, такие ласковые, придет и холодными губами руку лижет, думает мать сосет... Я оттого и проснулась, что щекотно стало... Вожу вокруг глазами и думаю, где я? Смотрю, входит женщина, пожилая, высокая, вся в синей пестряди и пестрядинным чистым платком повязана, а лицо ласковое. Заметила эта женщина, что я в признак пришла, и обласкала меня и рассказала, что я нахожусь при своем же графском доме в телячьей избе... Это вон там было, поясняла Любовь Онисимовна, указывая рукою по направлению к самому отдаленному углу полуразрушенных серых заграждений.
На скотном дворе она очутилась потому, что была под сомнением, не сделалась ли она вроде сумасшедшей? Таких скотам уподоблявшихся на скотном и испытывали, потому что скотники были народ пожилой и степенный, и считалось, что они могли наблюдать психозы. Пестрядинная старуха, у которой спозналась Любовь Онисимовна, была очень добрая, а звали ее Дросида. Она, как убралася перед вечером, продолжала няня, сама мне постельку из свежей овсяной соломки сделала. Так распушила мягко, как пуховичок, и говорит: Я тебе, девушка, все открою. Будь что будет, если ты меня выскажешь, а я тоже такая, как и ты, и не весь свой век эту пестрядь носила, а тоже другую жизнь видела, но только не дай бог о том вспомнить, а тебе скажу: не сокрушайся, что в ссыл на скотный двор попала, на ссылу лучше, но только вот этого ужасного плакона берегись... И вынимает из-за шейного платка беленький стеклянный пузырек и показывает. Я спрашиваю: Что это? А она отвечает: Это и есть ужасный плакон, а в нем яд для забвения. Я говорю: Дай мне забвенного яду: я все забыть хочу. Она говорит: Не пей это водка. Я с собой не совладала раз, выпила... добрые люди мне дали... Теперь и не могу надо мне это, а ты не пей пока можно, а меня не суди, что л пососу, очень больно мне. А тебе еще есть в свете утешение: его господь уж от тиранства избавил!.. Я так и вскрикнула: умер! да за волосы себя схватила, а вижу не мои волосы, белые... Что это! А она мне говорит: Не пужайся, не пужайся, твоя голова еще там побелела, как тебя из косы выпутали, а он жив и ото всего тиранства спасен: граф ему такую милость сделал, какой никому и не было я тебе, как ночь придет, все расскажу, а теперь еще пососу... Отсосаться надо... жжет сердце. И все сосала, все сосала, и заснула. Ночью, как все заснули, тетушка Дросида опять тихонечко встала, без огня подошла к окошечку и, вижу, опять стоя пососала из плакончика и опять его спрятала, а меня тихо спрашивает: Спит горе или не спит? Я отвечаю: Горе не спит. Она подошла ко мне к постели и рассказала, что граф Аркадия после наказания к себе призывал и сказал: Ты должен был все пройти, что тебе от меня сказано, но как ты был мой фаворит, то теперь будет тебе от меня милость: я тебя пошлю завтра без зачета в солдаты сдать, но за то, что ты брата моего, графа и дворянина, с пистолетами его не побоялся, я тебе путь чести открою, я не хочу, чтобы ты был ниже того, как сам себя с благородным духом поставил. Я письмо пошлю, чтобы тебя сейчас прямо на войну послали, и ты не будешь служить в простых во солдатах, а будешь в полковых сержантах и покажи свою храбрость.