Был вечер накануне дня, назначенного для его коронации, и юный король остался один в своей великолепной комнате. Все его придворные попросили позволения удалиться, поклонились до земли, согласно этикету, и ушли в большую залу дворца, чтоб получить кое-какие последние указания от церемониймейстера.
Шестнадцатилетнего короля нисколько не огорчил их уход. Он со вздохом облегчения бросился на мягкие подушки своей расшитой постели и лежал на ней, с недвижным взглядом и с широко раскрытым ртом, как лесной зверек, только что захваченный охотниками.
И правда, именно охотники нашли его; они напали на него случайно, когда он, полуголый, с свирелью в руке, шел за стадом коз бедного пастуха, сыном которого он всегда считал себя. Он был ребенок единственной дочери старого короля, плод ее тайного брака с человеком много ниже ее по происхождению — иностранцем, волшебною силой своей лютни заставившим принцессу полюбить себя; по словам других, это был художник из Римини, которого чтила принцесса и который внезапно исчез, оставив недоконченным произведение, над которым он работал в кафедральном соборе. Всего восьми дней ребенка отняли у матери, когда она спала, и вручили на попечение одному крестьянину и его жене, не имевшим детей и жившим в отдаленной части леса. Печаль, зараза, как объявил придворный врач, — или, как предполагали некоторые, сильный итальянский яд, поднесенный в вине, убили скорее, чем через час после пробуждения, бледную принцессу, которая произвела его на свет; в ту минуту, как верный посланный, увезший ребенка на луке своего седла, соскочил со своей уставшей лошади и постучал в грубую дверь пастуха, тело принцессы было опущено на дно ямы, вырытой на заброшенном кладбище, далеко от городских ворот, в могилу, где лежал уже, как говорили, труп молодого чужеземца, невыразимо прекрасного с руками, связанными веревкою за спиною, и с грудью, покрытой множеством ран.
Так, по крайней мере, рассказывали на ухо, потихоньку. Несомненно было то, что старый король, на своем смертном ложе, вынужденный упреками совести вспомнить свою вину, или же просто не желая, чтоб королевство перешло в чуждые руки, велел отыскать мальчика и в присутствии совета признал его своим наследником.
И казалось, что с самой минуты признания мальчик обнаружил признаки этого странного влечения к красоте, которое должно было иметь такое громадное влияние на всю его жизнь. Те, кто сопровождал его по покоям, назначенным ему, часто говорили о восклицаниях, срывавшихся с его губ, когда он видел красивые одежды и богатые драгоценности, приготовленные для него, и о радости, почти дикой, с какою он сбросил с себя свою грубую кожаную рубашку и свой тяжелый плащ из бараньей шкуры. Иногда, конечно, ему недоставало прекрасной, свободной лесной жизни, и его раздражал скучный придворный церемониал, занимавший столько часов каждый день. Но чудесный дворец — Радость было его имя, хозяином которого он был теперь, казался ему новым миром наслаждений, созданных для него, и лишь только он мог вырваться из совета или из залы аудиенций, он сбегал по большой лестнице с золочеными бронзовыми львами и сверкающими порфировыми ступенями и бродил из залы в залу, из коридора в коридор, как бы пытаясь отыскать в созерцании прекрасных вещей лекарство от своих печалей, утешении для своего выздоровления.
В этих путешествиях, как он называл свои прогулки но дворцу, — действительно, это было для него настоящими путешествиями в стране чудесь, иногда его сопровождали стройные пажи со светлыми волосами, в волнующихся плащах, с весело развевающимися лентами. Но чаще он ходил один, чувствуя, гак сказать, инстинктивно, как бы проникновением, что тайны искусства лучше постигаются в одиночестве, и что красота, как и мудрость, глубже созерцаются в уединении.