Черный монах — эпизод 10 из 13

Как-то в одну из длинных зимних ночей Коврин лежал в постели и читал французский роман. Бедняжка Таня, у которой по вечерам болела голова от непривычки жить в городе, давно уже спала и изредка в бреду произносила какие-то бессвязные фразы. Пробило три часа. Коврин потушил свечу и лег; долго лежал с закрытыми глазами, но уснуть не мог оттого, как казалось ему, что в спальне было очень жарко и бредила Таня. В половине пятого он опять зажег свечу и в это время увидел черного монаха, который сидел в кресле около постели. Здравствуй, сказал монах и, помолчав немного, спросил: О чем ты теперь думаешь? О славе, ответил Коврин. Во французском романе, который я сейчас читал, изображен человек, молодой ученый, который делает глупости и чахнет от тоски по славе. Мне эта тоска непонятна. Потому что ты умен. Ты к славе относишься безразлично, как к игрушке, которая тебя не занимает. Да, это правда. Известность не улыбается тебе. Что лестного, или забавного, или поучительного в том, что твое имя вырежут на могильном памятнике и потом время сотрет эту надпись вместе с позолотой? Да и, к счастью, вас слишком много, чтобы слабая человеческая память могла удержать ваши имена. Понятно, согласился Коврин. Да и зачем их помнить? Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, о счастье. Что такое счастье? Когда часы били пять, он сидел на кровати, свесив ноги на ковер, и говорил, обращаясь к монаху: В древности один счастливый человек в конце концов испугался своего счастья так оно было велико! и, чтобы умилостивить богов, принес им в жертву свой любимый перстень. Знаешь? И меня, как Поликрата, начинает немножко беспокоить мое счастье. Мне кажется странным, что от утра до ночи я испытываю одну только радость, она наполняет всего меня и заглушает все остальные чувства. Я не знаю, что такое грусть, печаль или скука. Вот я не сплю, у меня бессонница, но мне не скучно. Серьезно говорю: я начинаю недоумевать. Но почему? изумился монах. Разве радость сверхъестественное чувство? Разве она не должна быть нормальным состоянием человека? Чем выше человек по умственному и нравственному развитию, чем он свободнее, тем большее удовольствие доставляет ему жизнь. Сократ, Диоген и Марк Аврелий испытывали радость, а не печаль. И апостол говорит: постоянно радуйтеся. Радуйся же и будь счастлив. А вдруг прогневаются боги? пошутил Коврин и засмеялся. Если они отнимут у меня комфорт и заставят меня зябнуть и голодать, то это едва ли придется мне по вкусу. Таня между тем проснулась и с изумлением и ужасом смотрела на мужа. Он говорил, обращаясь к креслу, жестикулировал и смеялся: глаза его блестели и в смехе было что-то странное. Андрюша, с кем ты говоришь? спросила она, хватая его за руку, которую он протянул к монаху. Андрюша! С кем? А? С кем? смутился Коврин. Вот с ним... Вот он сидит, сказал он, указывая на черного монаха. Никого здесь нет... никого! Андрюша, ты болен! Таня обняла мужа и прижалась к нему, как бы защищая его от видений, и закрыла ему глаза рукой. Ты болен! зарыдала она, дрожа всем телом. Прости меня, милый, дорогой, но я давно уже заметила, что душа у тебя расстроена чем-то... Ты психически болен, Андрюша... Дрожь ее сообщилась и ему. Он взглянул еще раз на кресло, которое уже было пусто, почувствовал вдруг слабость в руках и ногах, испугался и стал одеваться. Это ничего, Таня, ничего... бормотал он, дрожа. В самом деле я немножко нездоров... пора уже сознаться в этом. Я уже давно замечала... и папа заметил, говорила она, стараясь сдержать рыдания. Ты сам с собой говоришь, как-то странно улыбаешься... не спишь. О, боже мой, боже мой, спаси нас! проговорила она в ужасе. Но ты не бойся, Андрюша, не бойся, бога ради, не бойся... Она тоже стала одеваться. Только теперь, глядя на нее, Коврин понял всю опасность своего положения, понял, что значат черный монах и беседы с ним. Для него теперь было ясно, что он сумасшедший. Оба, сами не зная зачем, оделись и пошли в залу: она впереди, он за ней. Тут уж, разбуженный рыданиями, в халате и со свечой в руках стоял Егор Семеныч, который гостил у них.