Рождение человека — эпизод 4 из 4

Ты бы, мать, легла... Не-е, сказала она, покачивая головою на развинченной шее, мне прибираться надобно да идти в энти самые... В Очемчиры? Во-от! Наши-те, поди, сколько верст ушагали... Да разве ты можешь идти? А богородица-то? Пособит... Ну, уж если она вместе с богородицей, надо молчать! Она смотрит под куст на маленькое, недовольно надутое лицо, изливая из глаз теплые лучи ласкового света, облизывает губы и медленным движением руки поглаживает грудь. Я развожу костер, прилаживаю камни, чтобы поставить чайник. Сейчас я тебя, мать, чаем угощу... О? Напои-ка... ссохлось все в грудях-то у меня... Что ж это земляки бросили тебя? Они не бросили зачем! Я сама отстала, а они выпимши, ну... и хорошо, а то как бы я распросталась при них-то. Взглянув на меня, она закрыла лицо локтем, потом, сплюнув кровью, стыдливо усмехнулась. Первый у тебя? Первенькой... А ты кто? Вроде как бы человек... Конешно, человек! Женатый? Не удостоился... Врешь? Зачем? Она опустила глаза, подумала. А как же ты бабьи дела знаешь? Теперь совру. И я сказал: Учился этому. Студент слыхала? А как же! У нас у попа сын старшой студент тоже, на попа учится... Вот и я из эдаких. Ну, пойду за водой... Женщина наклонила голову к сыну, прислушалась дышит ли? потом поглядела в сторону моря. Помыться бы мне, а вода незнакомая... Что это за вода? И солена и горька... Вот ты ею и помойся здоровая вода! Ой? Верно. И теплей, чем в ручье, а ручьи здесь как лед... Тебе знать... Дремля, свесив голову на грудь, шагом проехал абхазец; маленькая лошадка, вся из сухожилий, прядая ушами, покосилась на нас круглым черным глазом фыркнула, всадник сторожко взметнул башкой, в мохнатой меховой шапке, тоже взглянул в нашу сторону и снова опустил голову. Эки люди здесь несуразные да страховидные, тихо сказала орловка. Я ушел. По камням прыгает, поет струя светлой и живой, как ртуть, воды, в ней весело кувыркаются осенние листья чудесно! Вымыл руки, лицо, набрал воды полный чайник, иду и вижу сквозь кусты женщина, беспокойно оглядываясь, ползет на коленях по земле, по камням. Чего тебе? Испугалась, посерела и прячет что-то под себя, я догадался. Дай мне, я зарою... Ой, родимый! Как же? В предбаннике надо бы, под полом... Скоро ли здесь баню выстроят, подумай! Шутишь ты, а я боюсь! Вдруг зверь съест... а ведь место надобно земле отдать... Отвернулась в сторону и, подавая мне сырой, тяжелый узелок, тихо, стыдливо попросила: Уж ты получше как, поглубже, Христа ради... жалеючи сыночка мово, уж сделай поверней... ...Когда я воротился, то увидал, что она идет, шатаясь и вытянув вперед руку, от моря, юбка ее по пояс мокра, а лицо зарумянилось немножко и точно светится изнутри. Помог ей дойти до костра, удивленно думая: Эка силища звериная! Потом пили чай с медом, и она тихонько спрашивала меня: Бросил ученье-то? Бросил. Пропился, что ли? Окончательно пропился, мать! Экой ты какой! А ведь я те помню, в Сухуме приметила, когда ты с начальником из-за харчей ругался; так тогда и подумалося мне видно, мол, пропойца, бесстрашный такой... И, вкусно облизывая языком мед на вспухших губах, все косилась синими глазами под куст, где спокойно спал новейший орловец. Как-то он поживет? вздохнув, сказала она, оглядывая меня. Помог ты мне спасибо... а хорошо ли это для него, и не знаю уж... Напилась чаю, поела, перекрестилась, и, пока я собирал свое хозяйство, она, сонно покачиваясь, дремала, думала о чем-то, глядя в землю снова выцветшими глазами. Потом стала подниматься. Неужто идешь? Иду. Ой, мать, гляди! А богородица-то?.. Дай-ко мне его! Я его понесу... Поспорили, она уступила, и пошли, плечо в плечо друг с другом. Кабы мне не трюхнуться, сказала она, виновато усмехаясь, и положила руку на плечо мое. Новый житель земли русской, человек неизвестной судьбы, лежа на руках у меня, солидно сопел. Плескалось и шуршало море, все в белых кружевах стружек; шептались кусты, сияло солнце, перейдя за полдень. Шли тихонько, иногда мать останавливалась, глубоко вздыхая, вскидывала голову вверх, оглядывалась по сторонам, на море, на лес и горы, и потом заглядывала в лицо сына глаза ее, насквозь промытые слезами страданий, снова были изумительно ясны, снова цвели и горели синим огнем неисчерпаемой любви. Однажды, остановясь, она сказала: Господи, боженька! Хорошо-то как, хорошо! И так бы все шла, все бы шла, до самого аж до краю света, а он бы, сынок, рос, да все бы рос на приволье, коло матерней груди, родимушка моя... ...Море шумит, шумит...