Возвращение — эпизод 5 из 12

Теперь мы все вместе будем жить, потом разберемся что хорошо, что плохо... При тебе все лучше будет, а то я одна не знаю что правильно, а что нехорошо, и я боялась. Ты сам теперь думай, как детей нам растить... Иванов встал и прошелся по горнице. Так, значит, в общем ничего, говоришь, настроение здесь было у вас? Ничего, Алеша, все уже прошло, мы протерпели. Только по тебе мы сильно скучали, и страшно было, что ты никогда к нам не приедешь, что ты погибнешь там, как другие... Она заплакала над пирогом, уже положенным в железную форму, и слезы ее закапали в тесто. Она только что смазала поверхность пирога жидким яйцом и еще водила ладонью руки по тесту, продолжая теперь смазывать праздничный пирог слезами. Настя обхватила ногу матери руками, прижалась лицом к ее юбке и исподлобья сурово посмотрела на отца. Отец склонился к ней. Ты чего?.. Настенька, ты чего? Ты обиделась на меня? Он поднял ее к себе на руки и погладил ей головку. Чего ты, дочка? Ты совсем забыла меня, ты маленькая была, когда я ушел на войну... Настя положила голову на отцовское плечо и тоже заплакала. Ты что, Настенька моя? А мама плачет, и я буду. Петрушка, стоявший в недоумении возле печной загнетки, был недоволен. Чего вы все?.. Настроеньем заболели, а в печке жар прогорает. Сызнова, что ль, топить будем, а кто ордер на дрова нам новый даст! По старому-то всё получили и сожгли, чуть-чуть в сарае осталось поленьев десять, и то одна осина... Давай, мать, тесто, пока дух горячий не остыл. Петрушка вынул из печи большой чугун со щами и разгреб жар на поду, а Любовь Васильевна торопливо, словно стараясь поскорее угодить Петрушке, посадила в печь две формы пирогов, забыв смазать жидким яйцом второй пирог. Странен и еще не совсем понятен был Иванову родной дом. Жена была прежняя с милым, застенчивым, хотя уже сильно утомленным лицом, и дети были те самые, что родились от него, только выросшие за время войны, как оно и быть должно. Но что-то мешало Иванову чувствовать радость своего возвращения всем сердцем, вероятно, он слишком отвык от домашней жизни и не мог сразу понять даже самых близких, родных людей. Он смотрел на Петрушку, на своего выросшего первенца-сына, слушал, как он дает команду и наставления матери и маленькой сестре, наблюдал его серьезное, озабоченное лицо и со стыдом признавался себе, что его отцовское чувство к этому мальчугану, влечение к нему как к сыну недостаточно. Иванову было еще более стыдно своего равнодушия к Петрушке от сознания того, что Петрушка нуждался в любви и заботе сильнее других, потому что на него жалко сейчас смотреть. Иванов не знал в точности той жизни, которой жила без него его семья, и он не мог еще ясно понять, почему у Петрушки сложился такой характер. За столом, сидя в кругу семьи, Иванов понял свой долг. Ему надо как можно скорее приниматься за дело, то есть поступать на работу, чтобы зарабатывать деньги, и помочь жене правильно воспитывать детей, тогда постепенно все пойдет к лучшему, и Петрушка будет бегать с ребятами, сидеть за книжкой, а не командовать с рогачом у печки. Петрушка за столом съел меньше всех, но подобрал все крошки за собою и высыпал их себе в рот. Что ж ты, Петр, обратился к нему отец, крошки ешь, а свой кусок пирога не доел... Ешь! Мать тебе еще потом отрежет. Поесть все можно, нахмурившись, произнес Петрушка, а мне хватит. Он боится, что если он начнет есть помногу, то Настя тоже, глядя на него, будет много есть, простосердечно сказала Любовь Васильевна, а ему жалко. А вам ничего не жалко, равнодушно сказал Петрушка. А я хочу, чтоб вам больше досталось. Отец и мать поглядели друг на друга и содрогнулись от слов сына. А ты что плохо кушаешь? спросил отец у маленькой Насти. Ты на Петра, что ль, глядишь?.. Ешь как следует, а то так и останешься маленькой... Я выросла большая, сказала Настя. Она съела маленький кусок пирога, а другой кусок, что был побольше, отодвинула от себя и накрыла его салфеткой. Ты зачем так делаешь? спросила ее мать. Хочешь, я тебе маслом пирог помажу? Не хочу, я сытая стала... Ну, ешь так... Зачем пирог отодвинула? А дядя Семен придет. Это я ему оставила. Пирог не ваш, я сама его не ела. Я его под подушку положу, а то остынет... Настя сошла со стула и отнесла кусок пирога, обернутый салфеткой, на кровать и положила его там под подушку. Мать вспомнила, что она тоже накрывала готовый пирог подушками, когда пекла его Первого мая, чтобы пирог не остыл к приходу Семена Евсеевича. А кто этот дядя Семен? спросил Иванов жену. Любовь Васильевна не знала, что сказать, и сказала: Не знаю, кто такой... Ходит к детям один, его жену и его детей немцы убили, он к нашим детям привык и ходит играть с ними. Как играть? удивился Иванов. Во что же они играют здесь у тебя? Сколько ему лет? Петрушка проворно посмотрел на мать и на отца; мать в ответ отцу ничего не сказала, только глядела на Настю грустными глазами, а отец по-недоброму улыбнулся, встал со стула и закурил папиросу. Где же игрушки, в которые этот дядя Семен с вами играет? спросил затем отец у Петрушки. Настя сошла со стула, влезла на другой стул у комода, достала с комода книжки и принесла их отцу. Они книжки-игрушки, сказала Настя отцу, дядя Семен мне вслух их читает: вот какой забавный Мишка, он игрушка, он и книжка... Иванов взял в руки книжки-игрушки, что подала ему дочь: про медведя Мишку, про пушку-игрушку, про домик, где бабушка Домна живет и лен со внучкой прядет...